О типологии человека в романе Владимира Набокова «Отчаяние» (расширенная версия). Окончание

НАЧАЛО ЗДЕСЬ: https://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/literature/stati/2803663.html

Исходя из вышеизложенного, следует приложить к рассматриваемому эпизоду из «Отчаяния» еще один «трафарет» - на правомочность его применения к набоковским текстам указал еще П. М. Бицилли. Рассматривая противостояние главных героев «Приглашения на казнь», он полагал, что Цинциннат Ц. и мсье Пьер персонифицируют две грани «everyman’a [каждого человека / всечеловека - В.Л.] английской средневековой “площадной драмы”, мистерии» [5]. Темную сторону, «“м-сье-пьеровское” начало» П. Бицилли ассоциирует с метафизической омертвелостью в русле жизни-сна, «дурной дремоты». А. Млечко, опираясь на эти выводы, смотрит на конфликт персонажей через несколько иную призму – как на антагонизм «героя (начало человеческое, культурное)» и его пародийного «двойника-трикстера (начало звериное, природное)» [12, с. 86].

Известно, что под таким углом рассматривалась и «Лолита» (Клэр Куильти как темная сторона Гумберта Гумберта), поэтому ряд исследователей полагает роман генетически восходящим к «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Р.Л. Стивенсона, «Портрету Дориана Грея» О. Уайлда, «Уильяму Уилсону» Э.А. По. От себя заметим, что в этом конфликте двух сторон Я имена следует поменять местами, поскольку «Клэр» означает «ясный, светлый», а «Гумберт» в англоязычной версии читается как «Хамберт» (для писателя более чем характерны межъязыковые каламбуры), и отсылка к библейскому Хаму в романе есть. Значение имен набоковских персонажей надо брать во внимание всегда – это ключевые подсказки (особенно в «Лолите»).

Тут можно возразить, что поведение Клэра Куильти никак не назовешь светлым. Однако есть нюанс. «Наводку» дает сам писатель в своей [как бы] автобиографии «Другие берега»: там вскользь упоминается типографический портрет Льва Толстого. Это особого рода изображение, состоящее из слов или даже фраз, которые следуют линиям рисунка, точнее, заменяют их. На самом глубинном интерпретационном уровне набоковские тексты предстают такими «типографическими рисунками», где целое надо дробить на части (к слову, Пушкин баловался этим в «Пиковой даме», но его литературный наследник Набоков вывел данный прием «на производственный уровень»). К примеру, если в одном предложении некто упоминается по имени, а в следующем приводится местоимение третьего лица (якобы во избежание тавтологии), то вовсе не обязательно речь идет о том же персонаже. При таком подходе требуется преодолевать инерцию восприятия и поверхностную логику, на которой играет автор-криптограф. Ключом является, как несложно догадаться, Библия. Одновременно, по принципу типографического портрета, целое (глобальная идея романа и общая канва сюжета) не противоречит частному.

Возвращаясь к Клэру Куильти – гипотеза о светлой стороне находит подтверждение, если рассматривать только те предложения (или части предложений: знаки препинания у Набокова тоже нередко служат смысловыми границами), где данное имя упоминается непосредственно. Тогда, например, выяснится, что распутный похмельный гражданин в фиолетовом (фиалковом) халате ни разу не назван Клэром. Кроме того, если рассматривать этимологию не только имени, но и фамилии, обнаружится, что антропоним Quilty восходит к фигуре кельтского воина Кайолте мак Ронана, который принял православное крещение от Святого Патрика. Далее, существует версия о происхождении его же от Адама (!), а Дж. Джойс в «Улиссе» упоминает племя Кайолте как одно из двенадцати ирландских племен, проводя параллель с двенадцатью коленами Израилевыми. Более того, в Ирландии есть поселение Куильти в графстве Клэр. Это рыбацкая деревушка – а рыба, как известно, является одним из символов христианства. Греческий вариант данного слова, «ихтис» – акроним имени Мессии («Иисус Христос Божий Сын Спаситель»). Кроме того, она неоднократно упоминается в Евангелии (насыщение нескольких тысяч пятью хлебами и двумя рыбами, чудесный богатый улов после ночи бесплодных усилий, отделение плохой рыбы от хорошей как прообраз Страшного Суда, печеная рыба и сотовый мед, которыми Христос угощал учеников после Своего Воскресения и т.д.), а ряд апостолов, включая Первозванного Андрея и Первоверховного Петра, были рыбаками. Также во времена гонений ее изображение было тайным знаком христиан. В «Лолите» «рыбный» мотив, разумеется, есть. Осталось добавить, что в том же графстве Клэр неподалеку от местечка Куильти родился Святой Преподобный Сенан (православный), входящий в число двенадцати апостолов Ирландии, и Великое будущее ему предсказал Святой Патрик.

Гумберту / Хамберту, к слову, противопоставлен не только Клэр Куильти: в романе обнаруживается сразу несколько Бертов и Берт. Это имя – надо же! – тоже означает «светлый», «сияющий», а также «яркий», «славный». И является в произведении как бы основой, к которой прибавляются определенные духовные характеристики, усиливающие базис, или, напротив, враждебные ему и деструктивные. («Кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мф. 13: 12)). Факт наличия в романе и мужской, и женской версий антропонима служит идее универсализации. Составными вариантами, о которых идет речь, являются Роберт Роберт и Мольберт Альберта. Так якобы Куильти спародировал имя Хамберта Хамберта в одной из гостиничных книг, где надо было указать имя-фамилию и адрес. Касаемо данной записи звучат и очень примечательные слова главного персонажа о «тени беса».

Итак, если в имени Хам-берта сверхотчетлива библейская коннотация, значит, ее стоит поискать и в двух других вариантах. Первый – Берт, который Ро (имя одного из египетских фараонов и египетская мера объема) и / или Роб (англ. “rob” – «грабить», «обворовывать»): «И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано, – дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников» (Мф. 21: 12-13). В англоязычной версии «вертеп разбойников» – “den of thieves”, что можно перевести как «логово воров». Слово «скамья» там представлено как “seat”, и это более обобщенная версия («седалище» и т.п.), а непосредственно скамья, на которой сидел меняла денег, по-английски – “bank”. Да, современное понятие «банк» берет корни оттуда.

Стоит отметить, что «статус» вора в Библии не такой уж относительно-невинный по сравнению со «статусом», например, душегуба – более того, они оказываются сторонами одной медали. Вором назван предатель Бога, Иуда. А еще Господь Иисус Христос сказал: «Истинно, истинно говорю вам, что Я дверь овцам. Все, сколько их ни приходило предо Мною, суть воры и разбойники; но овцы не послушали их. Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет, и пажить найдет. Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком» (Ин. 10: 7-10).

Примечательно, что в той же главе Евангелия, где сказано о вертепе разбойников и изгнании торгующих из храма, Господь приводит притчу о злых виноградарях (имеющую особое значение в «Других берегах», где в одном из эпизодов (с «волшебным фонарем») словом Наследник Набоков сопрягает фигуру цесаревича Алексея и Фигуру Наследника-Христа из притчи, намекая, что считает путь Царственных Страстотерпцев голгофским). Завершается она так: «Иисус говорит им: неужели вы никогда не читали в Писании: камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла? Это от Господа, и есть дивно в очах наших? Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его; и тот, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит. И слышав притчи Его, первосвященники и фарисеи поняли, что Он о них говорит, и старались схватить Его, но побоялись народа, потому что Его почитали за пророка» (Мф. 21: 42-46). Эти события открывают Страстную Неделю, в конце которой Спасителя ожидает Крестный Путь – Via Dolorosa.

Итак, возвращаясь к именам: Берт, который Роб – первый; второй – Берт, который Моль (или Malen): слово «мольберт» пришло в русский язык из немецкого. Лексема “malbrett” включает две основы – “malen” («рисовать-окрашивать-расписывать», «живопись-раскрашивание-роспись») и “brett” («доска» или «полка»; вследствие метатезы вторая часть основы стала звучать как «берт»). Соответственно, в романе имеется в виду Берт, на котором что-то изобразили. А кто художник? Точнее, Кто? Всё сказано прямым текстом – Мольберт [чей] Альберта. Вдобавок данное слово созвучно (Набоков был и поэтом) с «Мой Берт». Таким образом, перед читателем предстает еще один Берт, который Аль. В английской транскрипции последнее слово произносится как «эл», что очень близко по звучанию к другому слову – “El”, по-русски – «Эль». Это одно из имен Бога.

В еврейской Библии понятие «Бог» обозначается тремя однокоренными словами – «Эль», «Элоах», «Элохим» (лат. «Деус», греч. «Теос»). Форма «Эль» употребляется, главным образом, с уточняющими определениями (Бог Всевышний, Бог Всемогущий): «И Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино, – он был священник Бога Всевышнего, – и благословил его, и сказал: благословен Аврам от Бога Всевышнего, Владыки неба и земли; и благословен Бог Всевышний, Который предал врагов твоих в руки твои» (Быт. 14: 18-20). Так как в «Лолите» «Аль» («Эл», «Эль») идет в сочетании с «Берт», маркирующим человека, то под Альбертом стоит предполагать, в первую очередь, Иисуса Христа, Сына Божия и Сына Человеческого / Давидова. Тем более, что Христос явился «священником вовек по чину Мелхиседека»: «И это еще яснее видно из того, что по подобию Мелхиседека восстает Священник иной, Который таков не по закону заповеди плотской, но по силе жизни непрестающей» (Евр. 7: 15-16).

Также имя Альберт, помимо созвучия со словом «Эль», созвучно и со словом «альбум», однокоренным слову «альбус» («белый»). В древности оно означало доску, покрытую краской этого цвета или гипсом, где писали общественные объявления. Сродни ей было титло – дощечка, на которой указывалась вина преступника: «Пилат же написал и надпись, и поставил на кресте. Написано было: Иисус Назорей, Царь Иудейский. Эту надпись читали многие из Иудеев, потому что место, где был распят Иисус, было недалеко от города, и написано было по-еврейски, по-гречески, по-римски» (Ин. 19: 19-20). И поныне эта табличка часто изображается на распятиях. А вот как Набоков соединил линии с «Эль», «альбумом» и, возможно, тем самым титлом в «Других берегах»: «Бывало, мой столь невозмутимый отец вдруг с искаженным лицом врывался ко мне в комнату с веранды, хватал сачок и кидался обратно в сад, чтоб минут десять спустя вернуться с продолжительным стоном на “Аааа” – упустил дивного эль-альбума!» [17, т. 5]. Как известно, Набоков, помимо писательской деятельности, преуспел в лепидоптерологии, и он часто использует образы бабочек для своих шифровок, или, если угодно, аллегорий. В «Других берегах» «бабочковый алфавит» для пересказа библейских событий применяется особенно активно. В данном конкретном случае понятие «бабочка» даже не фигурирует, а напрямую говорится о «дивном эль-альбуме» – Набоков снова прячет на самом видном месте, играя с инерцией читательского восприятия. (Как сказал его литературный праотец: «Мы ленивы и нелюбопытны»). Нетрудно догадаться, что в приведенном эпизоде речь идет об Искуплении – а почему [рогато-копытный] ловец назван отцом субъекта речи (который НЕ автор и НЕ его протагонист), будет сказано чуть ниже (пока можно вспомнить одну из карикатур на Наполеона). Осталось добавить, что на идею Божественности в отрывке работает и эпитет «дивный», ибо слово «диво» этимологически родственно латинским “Deos” / «Деос» («Бог») и “divus” («божественный»), чей англоязычный вариант – “divine”.

«Бабочковый» след можно усмотреть и в слове «Мольберт»: Берт, который не только расписан / украшен (рукой Небесного Художника), но и который Моль. К этой разновидности насекомых относятся не только знаменитые поедатели шуб из шкафа: так называют ночных бабочек в целом – в противовес дневным (англоязычный вариант “moth” нередко переводят как «ночная бабочка»). Другое их наименование – ночницы. Дневные бабочки, соответственно, денницы. А кого еще называют денницей? «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: “взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе́ в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему”. Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14: 12-15). Лексему «денница» Набоков в своих текстах использует неоднократно – и да, тут такой же прием, как с «эль-альбумом».

Соответственно, ночницы в данной системе знаков и символов – люди в целом (идея земной-жизни как ночи вследствие грехопадения), условно разделяемые, как уже говорилось, на овец и козлищ, пшеницу и плевелы и т. д. (все эти образы у Набокова есть). Важно добавить, что слово «бабочка» этимологически восходит к «баба», имея антропоморфный шлейф. Лексема же «моль» употребляется в «Лолите» единожды, зато в каком контексте: «Участок глинистой почвы в изумительном узоре эрозии, а вокруг цветы юкки, такие чистые, восковые, но отвратительно кишащие какой-то белой молью» [16, т. 2]. Казалось бы, пейзажная зарисовка, и про моль сказано как-то пренебрежительно. Вот только образ глины у Набокова традиционно отсылает к человеку, ибо Адам был сотворен из красной / кровавой глины, благодаря чему и получил свое имя. А если заметить в тексте скрытое противопоставление, всё станет на свои места. И окончательно всё на них встанет, если заметить перевернутую оптику: почему-то бесплодная, больная, изуродованная и погибающая глина («эрозия» от лат. «разъедение», то есть, еще и съедаемая) вызывает типа радость, а территория, полная жизни, нет. Ранее отмечалось, что произведения писателя на скрытом уровне схожи с типографическим портретом. Это не всё: субъектов речи в его текстах гораздо больше, чем может показаться, – поэтому к творениям писателя применима не только визуальная, но и аудиальная ассоциация: в них звучит полифония голосов, и со светлой, и с темной стороны, а ключ всё тот же – Библия. Здесь «оценщик местности» смотрит на глину отстраненно, как бы извне – стало быть, его природа нечеловеческая. Плюс он радуется разрушению, любуясь уродливыми демонскими следами, оставляемыми на погибающей человеческой душе, лишенной Божественной благодати и потому подпавшей под инфернальную власть. Тут стоит вспомнить Генезис: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Быт. 2: 7). В эпизоде из «Лолиты», по этой логике, душа мертвая (привет Гоголю). Что до темы инфернального влияния, то эрозия бывает двух основных видов – водная и ветровая, а ветер в мировой культурной традиции предстает среди прочего персонификацией темной силы (и в набоковских текстах это тоже есть).

Антипод эрозийному участку – участок цветущий, и не абы чем. Во-первых, юкка – род вечнозеленых, во-вторых, среди них имеются разновидности с белыми (!) цветами, в-третьих – эти растения плодоносят: один из видов даже называют «хлебным корнем». Здесь можно вспомнить и о проклятии бесплодной смоковницы, и о том, что чудо умножения хлебов Христос осуществил через учеников: «Но Иисус сказал им: не нужно им идти, вы дайте им есть. Они же говорят Ему: у нас здесь только пять хлебов и две рыбы. Он сказал: принесите их Мне сюда. И велел народу возлечь на траву и, взяв пять хлебов и две рыбы, воззрел на небо, благословил и, преломив, дал хлебы ученикам, а ученики народу» (Мф. 14: 16-19). Параллель «человек // растение» общекультурная и в Библии применяется многократно а юкку-маниоку, она же «хлебный корень», называют также «сад мечей» и «иглы Адама» (в аллегорическом ключе тут можно говорить о готовности к духовной войне). Интересных названий у данного растения хватает. Так, среди разновидностей с белыми цветами есть Yucca gloriosa – Юкка славная, а среди древовидных – Yucca brevifolia, она же юкка коротколистная, она же дерево Джошуа, она же дерево Иисуса Навина (а для сохранение этого вида в Калифорнии в 1936 году – Набоков еще даже не эмигрировал в США – был создан парк «Национальный памятник дерева Джошуа»).

Осталось добавить, что цветы юкки в эпизоде названы «чистыми, восковыми», и второй эпитет актуализирует параллель со свечами. Свеча в христианстве символизирует горение души, устремленной к Богу, а воск, к примеру, Свт. Симеон Солунский трактует как знак чистоты души, послушания и готовности к покаянию. В «Других берегах» есть такие строки: «Рай – это место, где бессонный сосед читает бесконечную книгу при свете вечной свечи!» [17, т. 5]. Бессонный – духовное бодрствование в противовес духовному сну-смерти, бесконечная книга – вечная жизнь (жизнь-как-текст) в непрерывном познании, развитии и совершенствовании. Или такие строки: «Дважды, трижды он возносился, под уханье и ура незримых качальщиков, и третий взлет был выше второго, и вот в последний раз вижу его покоящимся навзничь, и как бы навек, на кубовом фоне знойного полдня, как те внушительных размеров небожители, которые, в непринужденных позах, в ризах, поражающих обилием и силой складок, царят на церковных сводах в звездах, между тем как внизу одна от другой загораются в смертных руках восковые свечи, образуя рой огней в мреении ладана, и иерей читает о покое и памяти» [17, т. 5]. Якобы Набоков пишет здесь о похоронах своего отца (причем явные указания на Дмитрича отсутствуют) – но нет, он бы не стал вводить фигуру папеньки в такой контекст, не те там были отношения и не тот у папеньки путь (про его путь сказано в другом месте романа).

К слову, образ «анти-свечи», подменной, в текстах писателя встречается тоже, ибо обезьяна Бога не дремлет. В «Других берегах» сказано, например, о «стоящих, как свечи, ночных фиалках» на болоте – это прямая отсылка к «Ночной Фиалке» Блока, где демоническая сущность под таким «псевдонимом» предстает прялкой-обморочивательницей в гнилой избушке среди трясин, ловушке для попавших туда. А вот пример из «Лолиты»: «Грубиян-ветер потушил ее алые свечки» [16, т. 2]. Красный – цвет греха, стыда и крови, уменьшительная форма у Набокова маркирует, в том числе, подделку под священное или связанное с ним (в «Защите Лужина» такого целая «галерея»: «свечечка», «келейка», «куполок (будильника)», «венчик (избранности)», «божок» и т. д.), а прием олицетворения здесь больше, чем прием. Тот ли это ветер, что устроил разъедание-эрозию глины из другого эпизода – или Дуновение Свыше, погасившее пламень лжеучения? Слово-наводка – «грубиян». В набоковских текстах победоносное действие светлых сил ущемленные представители темных обиженно зовут грубостью – в «Лолите» это тоже есть.

Можно заключить, что противопоставление бесплодной эрозийной глины и цветущей юкки проходит по нескольким линиям, включая «горизонталь vs вертикаль». А что же насчет белой моли, «отвратительно кишашащей», с точки зрения беса, в цветах – то есть, в верхней части растения? У человека в этом месте находится голова. И бесу больше нравится такое: «Его красавица-гусеница, миниатюрная кобра с очковыми пятнами на передних сегментах <…> водилась в августе в сырых местах, на высоких розовых цветах царского чая (эпилобия)» [17, т. 5]. Это строки из «Других берегов», и здесь аналогии еще очевиднее: гусеница // кобра // змий, царский чай: Адам и Ева царь и царица всея твари, эпилобий = epi- («на», «поверх») + lobos («доля», «лепесток»), и вторая часть основы созвучна со словом «лоб». Более того, в иной части «Других берегов» христианство аллегорически представлено в виде бабочки, чей полетный маршрут соответствует распространению учения в России и США (через Аляску), и эту бабочку некто (нечто), говорящий от первого лица (личины) «сбрил» (бритье в Библии – знак позора и / или порабощения) рампеткой с одного из одуванчиков – не сказано: поймал.

Вывод: в эпизоде с цветами юкки белая моль символизирует светлые посылы в сознание, ориентирующие на Божественное. На это намекает и определение – глагол «кишат» активно применяется в отношении мыслей и чувств. То есть, Мольберт Альберта – это еще и обладатель определенного мышления – как, собственно, и другие два Берта, тоже чем-то там кишащие. Например, этим (Хамберт): «Уклоняющиеся от ответа лиловатые горы, полукругом охватывающие город, как будто кишели часто дышащими, карабкающимися, спотыкающимися, смеющимися, всё чаще дышащими Лолитами, которые растворялись в легком тумане» [16, т. 2]. Тут и подменная гора (антитеза горе-символу духовного восхождения, Сиону, Синаю, Горе Дома Господня и т.д.; «горная» оппозиция – одна из главных в «Лолите»), и лиловый цвет (Ночная Фиалка, Лилит и пр.), и попытка бесовского захвата города-души (про оккупацию города-души стоит почитать роман Дж. Баньяна «Духовная война»; отсылки к баньяновским текстам у Набокова есть), и туман (муть, ослепленность, заболоченность, обиталище темных сил и т.д.), и растворение в нем (в том числе, окончательное). Буквально следующее предложение, как это часто водится у писателя, предстает антитезисом: «Громадная начальная буква города, составленная из белых камней на крутом скате, казалась инициалом моего ужаса» [16, т. 2]. И снова белый цвет. Тут уже не лиловатый глюк, а «крутой скат», масштаб («громадная» супротив маленького и меленького), и, разумеется, отсылки к Библии, включая Апокалипсис: «Ибо вы вкусили, что благ Господь. Приступая к Нему, камню живому, человеками отверженному, но Богом избранному, драгоценному, и сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный, священство святое, чтобы приносить духовные жертвы, благоприятные Богу Иисусом Христом. Ибо сказано в Писании: вот, Я полагаю в Сионе камень краеугольный, избранный, драгоценный; и верующий в Него не постыдится. Итак Он для вас, верующих, драгоценность, а для неверующих камень, который отвергли строители, но который сделался главою угла, камень претыкания и камень соблазна, о который они претыкаются, не покоряясь слову, на что они и оставлены. Но вы – род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет» (1Пет. 2: 3-9). Это строки из Послания апостола Петра, которому Господь Иисус Христос сказал: «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16: 18). А в Апокалипсисе про белые камни сказано вот что: «Имеющий ухо (слышать) да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает» (Откр. 2: 17). В эпизоде из «Лолиты» говорится по ужас – видимо, это ужас Берта-Хама и его рогатого поводыря. Близкая их духу локация – город-антипод Небесного Иерусалима, Эльфинстон. Эльф – не смотри, что хорошенький – дух локуса, проще говоря, демон места. А где больше всего кишит демонов?.. К слову, под понятиями «нимфа» и «нимфетка» тоже подразумеваются бесы. Автор, в отличие от Хамберта, такое не романтизирует (и представителей отечественного фольклора – леших, водяных и др. – тоже).

Вот так в набоковских произведениях проходят силовые линии, не видимые при поверхностном прочтении. Мотивный анализ, наряду с интертекстуальным, исследователю в помощь. Причем желательно использовать весь корпус текстов, включая лирические – они бывают особенно информативными. Причем элементом той или иной мотивной структуры оказывается примерно каждое третье слово, порой каждое второе. Что? Пуп развяжется? Это никого не волнует.

Плавно завершая тему с Бертами, отметим еще ряд нюансов. К примеру, словосочетание «белая моль» при частичном переводе на латынь будет звучать как «альбус моль» или «моль альбус», оказываясь дополнительной «рифмой» к «Мольберт Альберта». (Кстати, среди прочих знаковых отсылок нельзя исключать и возможную второстепенную (с полемической нотой) – к эмигрантскому жестокому романсу «Черная моль», что поется от лица падшей женщины). В «художественном» же ключе понятие «Мольберт Альберта» напрямую отражает идею человека как живой иконы Бога, ибо тот сотворен по Образу и Подобию (стоит вспомнить про «иконописный лик» в отрывке из «Отчаяния»). По этой логике, Мольберт – как уподобленный – может именоваться и Альбертом; тогда он будет Альберт Альберт.

В связи с этим возникает следующий вопрос: такая двоичность имен в «Лолите» (Хамберт Хамберт, Роберт Роберт, Альберт Альберт) что-нибудь значит? Конечно, да. Первая подсказка, разумеется, содержится в Библии: «Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам! Авраам! Он сказал: вот я. Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня» (Быт. 22: 11-12); «И сказал Бог Израилю в видении ночном: Иаков! Иаков! Он сказал: вот я. Бог сказал: Я Бог, Бог отца твоего; не бойся идти в Египет, ибо там произведу от тебя народ великий; Я пойду с тобою в Египет, Я и выведу тебя обратно. Иосиф своею рукою закроет глаза твои» (Быт. 46: 2-4); «Моисей сказал: пойду и посмотрю на сие великое явление, отчего куст не сгорает. Господь увидел, что он идет смотреть, и воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я, [Господи]» (Исх. 3: 3-4); «И пришел Господь, и стал, и воззвал, как в тот и другой раз: Самуил, Самуил! И сказал Самуил: говори, [Господи,] ибо слышит раб Твой. И сказал Господь Самуилу: вот, Я сделаю дело в Израиле, о котором кто услышит, у того зазвенит в обоих ушах; в тот день Я исполню над Илием все то, что Я говорил о доме его; Я начну и окончу; Я объявил ему, что Я накажу дом его навеки за ту вину, что он знал, как сыновья его нечествуют, и не обуздывал их; и посему клянусь дому Илия, что вина дома Илиева не загладится ни жертвами, ни приношениями хлебными вовек» (1Цар. 3: 10-14); «Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее» (Лк. 10: 41-42); «И сказал Господь: Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу, но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя; и ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих» (Лк. 22: 31-32); «Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? и Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать» (Деян. 9: 4-6). Как можно заметить, двойные обращения адресуются и мужчине, и женщине, в разных обстоятельствах, с разными целями – от поручений до критической оценки, и в подавляющем большинстве случаев исходят от Бога (либо от ангела по Божьему повелению). Повторение имени в семитских языках – знак того, что обращающийся имеет сказать нечто важное / срочное.

Вторая подсказка, яркая весьма, – эпизод из гораздо более раннего, чем «Лолита», набоковского романа: «Подняв руку, он рванул раму, и она отпахнулась. Черное небо. Оттуда, из этой холодной тьмы, донесся голос жены, тихо сказал: “Лужин, Лужин”. Он вспомнил, что подальше, полевее, находится окно спальни, из него-то и высунулся этот шепот. За дверью, меж тем, голоса и грохот росли… <…> …И в тот миг, что Лужин разжал руки, в тот миг, что хлынул в рот стремительный ледяной воздух, он увидел, какая именно вечность угодливо и неумолимо раскинулась перед ним. Дверь выбили. “Александр Иванович, Александр Иванович!” – заревело несколько голосов. Но никакого Александра Ивановича не было» [17, т. 3]. Это финал «Защиты Лужина», сцена самоубийства. Двойное обращение направлено тут с двух разных сторон – и к двум разным сторонам одного Я, светлой и темной, человеческой-богоуподобленной и звериной-демонской (бонапартовской тож – у Лужина в одной из сцен был «профиль обрюзгшего Наполеона»). Не стоит думать, что двойные призывы исходят от супруги шахматиста и гостей – слова про «голос жены» можно трактовать как «женский голос» (в Библии женщин часто называют женами), а дьявол носит маски обоего пола. Следом там сказано про шепот, а одно из прозвищ рогатого – Шепчущий на ухо. Здесь, в конечном эпизоде, впервые звучит имя главного персонажа, ибо начинается роман с превращения мальчика в Лужина. Подлинное имя ярко вспыхивает дважды и тут же гаснет, ибо тот выбрал быть Лужиным (принадлежащим луже-болоту-болотному бесу) до конца – точнее, до минус бесконечности, так как автор прозрачно намекает на ад.

Таким образом, в данном отрывке Набоков выразительно показал духовную битву на антропонимическом поле – и усилил линию с именем / анти-именем троичной структурой: прошлое (Эдем) – настоящее (наши дни, жизнь на прОклятой после грехопадения Земле) – будущее (посмертная участь). Александр Иванович, выбрав путь Лужина, оказался вычеркнутым из Книги жизни, имена в которую записываются при Крещении: «Господь сказал Моисею: того, кто согрешил предо Мною, изглажу из книги Моей» (Исх. 32: 33); «Побеждающий облечется в белые одежды; и не изглажу имени его из книги жизни, и исповедаю имя его пред Отцем Моим и пред Ангелами Его» (Откр. 3: 5); «И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими» (Откр. 20: 12). В отношении последней цитаты из Апокалипсиса иерей Даниил Сысоев утверждает следующее: «Это некая книга памяти Бога, она явится как реальная книга, так, как ее и изображают обычно на иконах. В Книге Жизни записываются все имена праведников, все имена предназначенных для спасения. Существует даже специальный обряд для записи в эту книгу: перед Крещением православные священники специальной молитвой просят Бога, чтобы Он вписал имя крещаемого в Книгу Жизни. При этом действительно имя вписывается в эту Книгу, и крещеный будет вечно жить перед Богом. Из нее можно себя и вычеркнуть – нераскаянными и смертными грехами» [18, с. 283].

Таким образом, антропонимы Хамберт Хамберт, Роберт Роберт и Альберт Альберт указывают, в том числе, на лица / группы лиц, призываемые со стороны той или иной силы (нечеловеческой), а также на то, что данными лицами / группами лиц пройдены два шага (этапа) из трех. Подробнее о трехчастной хроноструктуре будет ниже (и даже в красках) – включая изначальный эпизод из «Отчаяния».

Осталось добавить кое-что по теме Альберта / Эльберта. Ранее говорилось, что форма как имя Бога «Эль» употребляется, главным образом, с уточняющими определениями (Бог Всевышний, Бог Всемогущий). В подтверждение была приведена цитата: «И Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино, – он был священник Бога Всевышнего, – и благословил его, и сказал: благословен Аврам от Бога Всевышнего, Владыки неба и земли; и благословен Бог Всевышний, Который предал врагов твоих в руки твои» (Быт. 14: 18-20). Пришло время привести еще одну – и там тоже упомянут Авраам: «Аврам был девяноста девяти лет, и Господь явился Авраму и сказал ему: Я Бог Всемогущий; ходи предо Мною и будь непорочен; и поставлю завет Мой между Мною и тобою, и весьма, весьма размножу тебя» (Быт. 17: 1-2). В Евангелии Господь, обличая фарисеев, произносит следующее: «Я говорю то, что видел у Отца Моего; а вы делаете то, что видели у отца вашего. Сказали Ему в ответ: отец наш есть Авраам. Иисус сказал им: если бы вы были дети Авраама, то дела Авраамовы делали бы. А теперь ищете убить Меня, Человека, сказавшего вам истину, которую слышал от Бога: Авраам этого не делал. <…> Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8: 38-40, 44). (Тут можно вспомнить, что в эпизоде из «Лолиты» – «Роберт Роберт, Мольберт, Альберта» – упоминалась «тень беса»). Про папашу того с «выводком» и в Апокалипсисе говорится: «И Ангелу Смирнской церкви напиши: так говорит Первый и Последний, Который был мертв, и се, жив: знаю твои дела, и скорбь, и нищету (впрочем ты богат), и злословие от тех, которые говорят о себе, что они Иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское. Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас, и будете иметь скорбь дней десять. Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни. Имеющий ухо (слышать) да слышит, что Дух говорит церквам: побеждающий не потерпит вреда от второй смерти» (Откр. 2: 8-11); «И Ангелу Филадельфийской церкви напиши: так говорит Святый, Истинный, имеющий ключ Давидов, Который отворяет – и никто не затворит, затворяет – и никто не отворит: знаю твои дела; вот, Я отворил перед тобою дверь, и никто не может затворить ее; ты не много имеешь силы, и сохранил слово Мое, и не отрекся имени Моего. Вот, Я сделаю, что из сатанинского сборища, из тех, которые говорят о себе, что они Иудеи, но не суть таковы, а лгут, – вот, Я сделаю то, что они придут и поклонятся пред ногами твоими, и познают, что Я возлюбил тебя» (Откр. 3: 7-9).

Означенное противопоставление «детей Авраама» и «детей дьявола» Набоков остроумно и лаконично отобразил в «Защите Лужина» – в эпизоде, где будущая теща засомневалась насчет его фамилии: «“Наверное, псевдоним», – сказала мать, копаясь в несессере, – какой-нибудь Рубинштейн или Абрамсон”» [17, т. 3]. Насчет псевдонима – ложного имени – она, впрочем, не ошиблась: настоящая фамилия у героя другая, и она вскользь упомянута в тексте (Петров; ибо Набоков среди прочего зашифровал в романе революционные события и их последствия). Лужин – такое же «погоняло», как Гумберт Гумберт и Герман Карлович (да). Но в данный момент нас интересует не это. Две приведенные фамилии, как было сказано, отображают евангельский конфликт – недаром между ними стоит разделительный союз «или» (даже порядок их расположения не случаен, дублируя приведенный в исходной цитате из «Отчаяния» про типы лиц, к которой мы скоро вернемся). «Рубинштейн» переводится как «рубиновый камень», «Абрамсон» – «сын Авраама». Со второй фамилией всё понятно, а как насчет первой? В том же Евангелии от Иоанна чуть позже сказано: «Столько чудес сотворил Он пред ними, и они не веровали в Него… <…>. Потому не могли они веровать, что, как еще сказал Исаия, народ сей ослепил глаза свои и окаменил сердце свое, да не видят глазами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их. <…> Впрочем и из начальников многие уверовали в Него; но ради фарисеев не исповедовали, чтобы не быть отлученными от синагоги, ибо возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию» (Ин. 12: 37, 39-40, 42-43).

Набоков делает акцент на разновидности камня, что неслучайно ввиду цвета: писатель часто уподобляет рубину запекшуюся кровь, усиливая проблематику отвердения-омертвения сердца (той же задаче служат соматические образы вроде «бирюзовых жил»). Вот пример непосредственно из «Отчаяния»: «Он был выбрит на славу, только возле уха краснела царапина с почерневшим уже рубинчиком на краю» [Набоков, Отч]. «Выбрит на славу» – авторский сарказм: бритье в Библии выступает знаком позора, и Набоков в своих текстах придерживается этой семантики. В отрывке на одном из уровней прочтения сообщается о вырождении условного Рубинштейна, причем имеется сразу три маркера: «почерневший», «рубинчик» (уменьшительная форма знаменует измельчание), «на краю» (некоего исторического периода). «Отчаяние» ведь среди прочего – роман о восстании и падении царств, как древних, так и будущих (в изначальном эпизоде про типы лиц про это тоже кое-что есть, не зря там упомянут Бонапарт). Раз уж в отрывке про «рубинчик» речь идет о части тела – стоит вспомнить образ приснившегося Навуходоносору истукана из четырех металлов и глины в Книге пророка Даниила (аллюзии в «Отчаянии» имеются). Там, правда, голова знаменует начало, а не финал – ну так Герман живет в духовно-реверсном, «обратном» мире, где всё, сорри за каламбур, перевернуто с ног на голову.

Однако к теме царств и исторических периодов (включая конец времен) мы обратимся позднее.

Пока же отметим, что антропоним «Рубинштейн» созвучен антропониму «Роберт». А также, например, – «Робинсон»: «Подвески люстры изредка позвякивают, вероятно оттого, что наверху передвигают что-то в будущей комнате Mademoiselle. Старая Робинсон, которой я не терплю (но все лучше неизвестной француженки), отложив книгу, смотрит на часы: навалило много снегу, и вообще много чего ждет заместительницу» [17, т. 5]. Слово «люстра» родственно с «Люцифер»: образ «демонской лампы», манящего источника ложного света, ведущего к погибели, ярко актуализирован Гоголем в «Невском проспекте» – некоторые полагают его зачинателем традиции осмысления искусственного света как инфернального. Набоков традицию продолжил и развил, обогатив как энтомолог субмотивом ловли бабочек (душе человеческих) на лампу. Возвращаясь к Mademoiselle – связанное с ней пространство расположено Над люстрой, то есть, на более высоком духовном уровне – и над «Старой Робинсон». Последняя воплощает архетип Ветхой / Старой Евы, а Новая Ева – это Пресвятая Богородица (вспомним про «мадоннообразный» лик в эпизоде из «Отчаяния»), названная «заместительницей», что знаменует переход от Нового Завета к Ветхому (но не для всех). На идею противопоставления «работает» и тот факт, что две героини являются иностранками по отношению друг другу, и речь здесь идет не о национальной принадлежности в буквальном истолковании. Немаловажный факт касаемо разных стран / сторон (это ведь одно слово в двух версиях – полногласной и неполногласной) и, соответственно, национальностей в текстах Набокова: они маркируют не только разные архетипы людей в соответствии с их духовным статусом, но и могут указывать на представителя потусторонности. Уже говорилось, что творения писателя на глубинном уровне схожи с типографическим портретом, и в них звучит полифония голосов, причем не только человеческих. В данном эпизоде либо я-рассказчик не является протагонистом автора – напрямую не известно даже, человек ли он(о), – либо субъектов речи двое. Фраза про «всЁ / всЕ [омограф с каламбурическим потенциалом – В.Л.] лучше неизвестной француженки» выдают наоборотническое, перевернутое в духовном плане сознание, ибо Божья Матерь, Честнейшая Херувим и Славнейшая без сравнения Серафим, по статусу выше всех людей и ангелов. Так что не рад Ее пришествию то ли бес, то ли забесовленный человек. Скорее, первое, поскольку реплики потусторонних сил Набоков часто подает именно в скобках. Фразу «не терплю» в адрес «Старой Робинсон» более двояка, даже трояка, в плане трактовки, но тоже без противоречия. Ее мог бы сказать: демон (они ненавидят всех людей без исключения, а тех, кто им служит, еще и презирают); носитель архетипа «ветхого человека» (после грехопадения между людьми пошел раздор, начиная с Адама и Евы, следом Каина и Авеля); носитель архетипа «нового человека», не злобу питающий, а отторгающий систему ценностей человека «ветхого»: «Посему я говорю и заклинаю Господом, чтобы вы более не поступали, как поступают прочие народы, по суетности ума своего, будучи помрачены в разуме, отчуждены от жизни Божией, по причине их невежества и ожесточения сердца их. Они, дойдя до бесчувствия, предались распутству так, что делают всякую нечистоту с ненасытимостью. Но вы не так познали Христа; потому что вы слышали о Нем и в Нем научились, – так как истина во Иисусе, – отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины» (Еф. 4: 17-24). Возвращаясь к эпизоду из «Других берегов» и версий насчет субъекта речи, выразим предположение, что фразу «не терплю» говорит человек, поскольку буквально следом идет реплика в скобках, относимая скорее к демону.

Тут может возникнуть вопрос – зачем в ходе анализа эпизода из «Отчаяния» делать столь пространные отсылки к другим набоковским произведениям? Не уводит ли это в сторону? Отнюдь. Наша цель в данном случае – показать, что художественный мир писателя представляет собой четко выстроенную систему, если угодно, матрицу (в хорошем смысле), где все тексты, включая поэтические, тесно связаны между собой – в том числе, разветвленной сетью мотивов, – и что случайностей у него нет и быть не может (равно как нет словесных «мелочей»: мощный смысловой заряд может скрываться где угодно – да, собственно, и скрывается почти везде).

Вернемся, например, к отсылкам к Пресвятой Богородице / Пречистой Деве Марии, которые, как можно было заметить, имеются и в «Отчаянии» («мадоннообразный» лик), и в «Лолите», и в «Других берегах». В последнем из них вскользь, как бы в проброс и как бы в ироничном ключе (на самом деле, нет) упоминается подпись “Mater Dolorosa” («Матерь Скорби», «Скорбящая Мать»). Это одно из имен Пресвятой Девы Марии, отражающее Ее скорбь о страданиях Христа, Его Via Dolorosa.

А вот что сказано в другом романе: «Эта книга – о Лолите; теперь, когда дохожу до той части, которую я бы назвал <…> “Dolorès Disparue” …» [16, т. 2]. Принято считать, что Лолита и Долорес – один и тот же персонаж. Но так ли в действительности? «Она была Ло, просто Ло, по утрам, ростом в пять футов (без двух вершков и в одном носке). Она была Лола в длинных штанах. Она была Долли в школе. Она была Долорес на пунктире бланков. Но в моих объятьях она была всегда: Лолита» [16, т. 2]. Тут по каждому пункту есть что сказать, но это требует отдельного внимания, поэтому остановимся на двух аспектах. Итак, Лолита – та, что в чьих-то объятиях. Человеческих ли? А то в другом месте сказано: «Хотя он-то, хитрый, распаленный черт, отлично знал, что к девяти часам вечера, когда начнется его собственное представление, она будет спать мертвым сном у него в объятиях» [16, т. 2]. Здесь всё сказано прямым текстом, прямее некуда. Даже время указано. Почему именно к девяти? «От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого; а около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или́, Или́! лама́ савахфани́? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? Некоторые из стоявших там, слыша это, говорили: Илию зовет Он. И тотчас побежал один из них, взял губку, наполнил уксусом и, наложи́в на трость, давал Ему пить; а другие говорили: постой, посмотрим, придет ли Илия спасти Его. Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух. И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святой град и явились многим» (Мф. 27: 45-53). Таким образом, Лолита – собирательный образ душ, отвергнувших Христа и, соответственно, Искупление. Здесь имеет смысл «подсветить» тему объятий отрывком из «Других берегов»: «…Часами я разглядывал гидру на таблице СП – ее семь драконовых голов на семи длинных шеях, толстое тело с пупырками и витой хвост. Из волшебного чулана я в объятиях нес к себе вниз, в угловой кабинетик, бесценные томы…» [17, т. 5]. Перед читателем предстают якобы ностальгические воспоминания автора-юного книгочея – всё по технологии из «Похищенного письма» Э.А. По: хочешь хорошо спрятать – положи на самое видное место. Мы даже привели отрывок большего объема, чем требуется, чтобы заодно показать почти-цитату из Апокалипсиса (дракон с семью головами, зашифрованный и в «Отчаянии», причем там не обошлось без Германа). Дословная же цитата из лермонтовского текста (не зря одну из героинь «Других берегов» зовут Тамарой) намекает на ангелический статус «носителя». Только, в отличие от стихотворного, ангел тут падший – проще говоря, демон. На это указывает пространственная образность, начиная от направления (вниз), заканчивая характеристикой места: в культуре, особенно в фольклоре, углы издревле считались духовно небезопасным местом. Антитеза – красный угол, где размещаются иконы (данный образ у Набокова тоже встречается не раз). Лексема же «кабинетик» указывает на измельчание и тесноту. Душу демон нес «к себе», а не к Отцу Небесному – это тоже громкая подсказка. «Бесценные томы» символизируют души людские: тут и общекультурная параллель «человек // книга», и идея о душе как о главной драгоценности в земном мире («Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков» (1Кор.7:23)), и, сверх того, ловкий каламбур. Почему-то автор написал не «тома», а «томы». Тома – сокращенный вариант имени Тамара, а про лермонтовские аллюзии говорилось выше. (В этой же каламбурической парадигме – маргаритки, ромашки, васильки, сережки (якобы березовые) и т.п.). Набоков сконтаминировал сюжеты «По небу полуночи ангел летел…» и «Демона» (а также, возможно, «Тамары» / «В глубокой теснине Дарьяла…» про соблазнительницу-губительницу).

Пора вернуться к Лолите и Долорес. Если первая пребывает в неких объятиях (уже понятно, каких), то вторая – «на пунктире бланков». Бланк – это белый, так же, как альбум (вспомним про «дивного эль-альбума»). И еще раз приведем следующий отрывок: «Эта книга – о Лолите; теперь, когда дохожу до той части, которую я бы назвал <…> “Dolorès Disparue” …» [16, т. 2]. С учетом вновь открывшихся обстоятельств противопоставление книги о Лолите и книге о Долорес вполне бросается в глаза, да и точка с запятой – серьезная граница в набоковских текстах. Почему мы утверждаем, что текст о Долорес – тоже книга, хотя автором сказано о некой части? Потому что дана отсылка к одному из томов Пруста в рамках его цикла «В поисках утраченного времени», то есть, к книге-части цикла. И здесь нас ожидает самое интересное. Первым названием тома было не “Dolorès Disparue” / «Исчезнувшая Долорес», а “Albertine Disparue” / «Исчезнувшая Альбертина». (Куда исчезла? Вестимо, из поля действия темных сил на духовную территорию бланков / альбумов). Два означенных антропонима оказываются не просто в одном контексте, а словно бы слоями некоего целого (и дело вовсе не в Прусте). Без каламбура тут тоже не обходится, причем каламбура, получившегося случайно (у Набокова очень зоркий глаз на такие «неслучайные случайности»). Второе из вышеприведенных имен является омографом – ударение в нем можно поставить не только на третий слог, но и на предшествующий. На выходе получится «АльбЕртина»: форма, которую можно интерпретировать, в том числе, как притяжательную (чья). Одновременно с тем женская версия имени Альберт (Альбертина // Альберта) не утрачивает актуальности – ранее говорилось, что в «Лолите» упоминаются как Берты-мужчины, так и Берты-женщины. Однако в случае с Бертами всё проще и ближе к поверхности, а вот пара Альберт и Долорес – шифровка более глубокая. Таких пар в романе три – по числу разновидностей Бертов. Еще одна – Роберт и Шарлотта (в чьем имени содержится и отсылка к жене Лотовой, чем есть текстовые подтверждения). Ну и, наконец – Хамберт и Лолита.

«На пунктире бланков» пребывает только Долорес. Само слово «пунктир» этимологически восходит к немецкому «отмечать точками», и Набоков в первых строках романа показал, что за точки имеются в виду (хоть и на другом примере): «Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.» [16, т. 2]. Вот он пунктир, только в данном случае не бланков. И здесь затаился еще один омограф. Три шажка совершаются не только «вниз по нЁбу», но и «вниз по нЕбу». Эти шажки красочно расписаны (во всех смыслах) на одном древнем полотне, входящем в число ключей не только к «Лолите», но и к «Отчаянию» – включая изначально взятый на рассмотрение эпизод про типы лиц. К нему мы прямо сейчас «через север, через юг возвратимся, сделав круг», – приведя напоследок остальные пунктирные трехшаговые направления: «Шар. Лот. Та.» (скрытая отсылка к жене Лотовой в романе есть) и «До. Лор. Ес.» (последнее ведет не вниз по нЕбу, а наоборот).

Столь пристальное внимание к «Лолите» в рамках исследования обусловлено еще и тем, что сам автор сополагает Германа и Гумберта / Хамберта (хотя и отмечает различия). В предисловии к «Отчаянию» Набоков говорит, что они «схожи только в том смысле, в каком похожи друг на друга два дракона, нарисованные одним художником в разные периоды» [15, с. 54]. Отметим, во-первых, что персонажи открыто сравнены с драконом - в христианской культуре это одно из «имен» дьявола (так ставится вопрос бесоуподобления). Во-вторых, себя Набоков приравнивает к художнику – важная деталь, неслучайно интермедиальность является одной из главных особенностей его дискурса.

Непосредственно в «Отчаянии» есть размышления (якобы германовские, но мы не были бы в этом так уверены): «Слово не может полностью изобразить сходство двух человеческих лиц, – следовало бы написать их рядом не словами, а красками, и тогда зрителю было бы ясно, о чем идет речь. Высшая мечта автора: превратить читателя в зрителя, – достигается ли это когда-нибудь?» [17, т. 3, с. 406]. Стоит вспомнить, что в эпизоде, посвященном типам лиц, содержатся явные «художнические» намеки. Приведем его еще раз: «Бывают определенные типы лиц – зоологические, например. Есть люди с обезьяньими чертами, есть крысиный тип, свиной… А затем – типы знаменитых людей, – скажем, Наполеоны среди мужчин, королевы Виктории среди женщин. Мне говорили, что я смахиваю на Амундсена. Мне приходилось не раз видеть носы а-ля Лев Толстой. Ну еще бывает тип художественный, - иконописный лик, мадоннообразный» [17, т. 3, с. 421].

Также любопытно наблюдение О. Дмитриенко о том, что у Набокова «излюбленным объектом описания и введения» в тексты «в качестве экфрасиса либо интермедиальной аллюзии оказывается “Тайная Вечеря” Леонардо да Винчи» [9, с. 135], - полотно на библейскую тематику. Единственное – мы не разделяем уверенности касаемо личности художника: как правило, Набоков ее не указывает, создавая дополнительное пространство для толкований.

Ранее при рассмотрении означенного эпизода из «Отчаяния» были мельком отмечены три зооморфных образа: обезьяна, крыса, свинья. Настало время для более пристального взгляда. Как отмечает Н. Мокина, «особое значение, которое обретает в концепции личности» триада «звериное - человеческое - Божественное» позволяет «уточнить роль» зооморфных образов, увидеть в обращении к ним «не только одну из универсалий, но и понять импульсы, актуализировавшие появление этих образов и их роль в воплощении представлений» о личности [13, с. 24].

Для начала отметим антропологический подтекст данной зоотриады. В одном из эпизодов Герман (или некая сущность) размышляет: «Предположим, я убил обезьяну. Не трогают. Предположим, что это обезьяна особенно умная. Не трогают. Предположим, что это – обезьяна нового вида, говорящая, голая. Не трогают. Осмотрительно поднимаясь по этим тонким ступеням, можно добраться до Лейбница или Шекспира и убить их, и никто тебя не тронет, – так как всё делалось постепенно, неизвестно, когда перейдена грань, после которой софисту приходится худо» [17, т. 3, с. 526-527]. Стоит отметить рифму к рассматриваемому эпизоду: ту же триаду «звериное - человеческое - Божественное». Где тут Божественное? Напрямую оно не указано, но «грань, после которой софисту становится худо» – неудавшееся покушение дьявола на Бога Сына-Искупителя (намеки на Распятие в романе есть). Более того, тире служит здесь границей, отделяющей субъектов речи: вспомним про принципы типографического портрета и полифонии. В первой части изъясняется [рогатый] софист, сам или через антропоморфного питомца («отец ваш дьявол»), во второй ему отвечает представитель светлой стороны – так реализуется излюбленный набоковский принцип «тезис-антитезис».

Итак, в эпизоде упоминается «обезьяна нового вида, говорящая, голая». Определение «голый» имеет в дискурсе писателя «грехопаденческую» коннотацию. Например, карикатурист (!) Горн из «Камеры обскуры», жестокий и бесстыдный трикстер с лицом «несколько обезьяньего склада» (!) в момент разоблачения положительным героем совершает характерный жест: «Словно Адам после грехопадения, Горн, стоя у стены и осклабясь, пятерней прикрыл свою наготу» [17, т. 3, с. 387]. В европейской культуре обезьяна издавна ассоциируется, в том числе, с преступлением эдемского запрета – ее изображение можно встретить на полотнах, изображающих грехопадение. Например, на одноименной картине кисти Я. Госсарта (ок. 1525) она сидит, держа грушу (эквивалент запретного плода), у подножия древа познания вблизи Адама и Евы. Также в эпизоде размышления о «голой обезьяне» Набоков не в первый и не в последний раз иронизирует над теорией эволюции, намекая, что в Эдемском саду перволюди прошли обратный путь. Как пишет Симеон Новый Богослов, «Эосфор [дьявол - В.Л.], а вслед за ним и Адам, <…> вышли из своего естества и, возгордившись перед своим Творцом, сами захотели стать богами» [20]. Результат известен: пав, человек стал «глухим, слепым, голым, бесчувственным по отношению к тем (благам), от которых отпал, а кроме того, стал смертным, тленным и несмысленным» [21]. С учетом же того, что дьявол – обезьяна Бога, «заобезьянивание» Адама можно рассматривать и как бесоуподобление.

Параллель «человек // крыса (мышь)» тоже характерна для набоковской художественной вселенной. Непосредственно в «Отчаянии» мельком фигурирует «крысоподобный эксперт с хитрым личиком» (недолицом - уменьшительная форма знаменует ущербность и измельчание) и дважды упоминаются «мышиные гетры» Германа, про которые он сказал: «гетры то же, что перчатки» (его же, кожаные, которыми он любил щеголять). Казалось бы, странное сближение. Однако если знать, что одежда из кожи у Набокова часто символизирует «кожаные ризы» / «дебелую плоть», в которую люди облеклись после грехопадения, всё встанет на свои места.

Как можно заметить, рассматриваемая зоотриада тоже подчиняется принципам секвенции, имея «хронологическую прошивку»: если обезьяна ассоциируется с эдемскими событиями, то крыса / мышь – с нашими днями (точнее, современностью Германа), а в «стылом свете обобщения» - с временной жизнью на прОклятой Земле: «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою. Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3: 16-19). Также пару раз в «Отчаянии» звучит будто бы случайная фраза, которую предваряет упоминание о войне: «У всякой мыши – свой дом, но не всякая мышь выходит оттуда» [17, т. 3, с. 440]. В «вертикальном» измерении война эта духовная, а в Библии есть строки про мышей и дом: «Горные мыши – народ слабый, но ставят домы свои на скале» (Притч. 30: 26). Сщмч. Ипполит Римский трактует их как «народы, устроившие обиталище на духовной скале Христа, которая стала во главе угла» [23]. Здесь можно вспомнить эпизод из «Подвига», где сказано о «крестами меченных овцах», которых пастух гнал в горы.

Однако библейская семантика мыши амбивалетна – они причислялись к нечистым животным по закону Моисея и послужили орудием Божьего гнева (опустошительное нашествие мышей на филистимлян). Герман, по этой логике, относится не к «горным», а к «дольным мышам». В культуре они ассоциируются, в том числе, с дьяволом, пожирающим корень жизни, что нашло отражение и в живописи. Собственно, во фразе «У всякой мыши – свой дом, но не всякая мышь выходит оттуда» просматривается идея Великого Разделения: выход из дома (земного) - это вознесение в рай, а невозможность выбраться (отметим «тюремный» подтекст) обусловлена попаданием в ад, который, по преданию, начинается в центре Земле – что было обыграно, например, Данте. (Подробнее об этом можно почитать, например, у Святителя Игнатия Брянчанинова в «Слове о смерти»). Осталось добавить, что ближе к финалу в «Отчаянии» появляется мышеловка, причем упоминается трижды – снова принцип троичности. Этот вещный образ обнаруживается в номере отеля, где Герман скрывался от правосудия, где его в итоге настигают и где автор с читателем покидают его «на невозможной, предельной высоте полного краха» [15, с. 55]: «Ожидая, что в углу с треском хлопнет мышеловка, отхватив мыши голову, <…> я сижу, и вот пишу на этой клетчатой школьной бумаге [отмеченная нами ранее идея земной жизни как школы для души - В.Л.], <…> – и задумываюсь, и опять посматриваю на мышеловку. Зеркала, слава Богу, в комнате нет, как нет и Бога, которого славлю. Всё темно, всё страшно, и нет особых причин медлить мне в этом темном, зря выдуманном мире. Убить себя я не хочу, это было бы неэкономно, – почти в каждой стране есть лицо, оплачиваемое государством, для исполнения смертной услуги. И затем – раковинный гул вечного небытия» [17, т. 3, с. 526].

Учитывая хронологическую последовательность в рамках зоотриады, с посмертием ассоциируется свинья. Как и в случае с двумя другими зверями, обезьяной и крысой, Набоков быстрым штрихом проводит соответствующую параллель: пара персонажей в определенные моменты издают хрюкающие звуки. Библейские же сопоставления нечестивцев с данным животным слишком известны, чтобы уделять им особое внимание. Проскакивает в тексте и якобы-случайная реплика Феликса (на самом деле, не его, а представителя темной стороны): «У меня был приятель шофер – служил у одного нашего помещика. Мы с ним однажды раздавили свинью. Как она визжала…» [17, т. 3, с. 446]. Форма прошедшего времени свидетельствует об уже свершившейся гибели, а акустический образ – визг – может намекать на посмертные муки («плач и скрежет зубов» (Мф. 13: 42)). Эти евангельские слова практически цитируется Германом, когда он говорит о написанной им повести, «псевдоуайльдовской сказочке», и тут надо учитывать аналогию «земная жизнь-текст», тоже часто применяемую Набоковым: «Пошлятину эту я писал в муках, с ужасом и скрежетом зубовным, яростно облегчая себя и вместе с тем сознавая, что никакое это не облегчение, а изысканное самоистязание и что этим путем я ни от чего не освобожусь, а только пуще себя расстрою» [17, т. 3, с. 463]. Здесь взаимно отражаются земные страдания и мучения в преисподней и, соответственно, реализуются идея Земли как верхнего ада, находящегося над адом нижним, «преисподнейшим» (Свт. Григорий Нисский), а также идея обретения наказания в себе самом, когда попадание в адскую бездну – естественное следствие определенного образа жизни.

В другом эпизоде, где Герман упражняется в сарказме, зашифровано противоположение рая и преисподней: «Право, не знаю, какой вариант небес мудрее: ослепительный плеск многоочитых ангелов [херувимов - В.Л.] или кривое зеркало, в которое уходит, бесконечно уменьшаясь, самодовольный профессор физики» [17, т. 3, с. 458]. Как можно заметить, Набоков представляет ад не статичным – динамка распада души / личности там сохраняется, но уже с прицелом в вечность; такой взгляд тоже соответствует христианской традиции. Эпитет же «самодовольный» указывает на гордыню, крайний эгоцентризм / индивидуализм (в аду все одиноки, каждый «варится в своем соку») и нежелание раскаяться (реализация дара свободной воли). В «Лолите» про это сказано чуть более подробно: «Знаешь, ужасно в смерти то, что человек совсем предоставлен самому себе» [16, т. 2]. Кстати, в том же, весьма объемном, предложении упоминаются некая Ева и некто по имени Мильтон (Джон Мильтон – автор поэмы про грехопадение «Потерянный рай», к которой у Набокова – и у его отчасти предшественника Замятина – множество отсылок), а также явлена триада, по сути и духу противоположная разбираемой ныне: «и цветущий сад, и сумерки, и ворота дворца» (блаженное состояние перволюдей до грехопадения: цветы – этап, предшествующий плодам; земная жизнь как переходный этап перед Вечным Днем в Царстве Небесном плюс пребывание души вдали от ярко-горящей демонской лампы; Небесный Иерусалим и престол, обещанный победителю: «Побеждающего сделаю столпом в храме Бога Моего, и он уже не выйдет вон; и напишу на нем имя Бога Моего и имя града Бога Моего, нового Иерусалима, нисходящего с неба от Бога Моего, и имя Мое новое. <…> Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его. Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам» (Откр. 3: 12, 21-22)).

Касаемо рассматриваемой зверотриады приведем еще одну, неявную, оппозицию – в ней «инфернальный» подтекст сочетается со «свиным». В гостинице-«мышеловке», последнем пристанище Германа, один из персонажей «обсуждал» с ним «социальные недостатки представителя ветчины или религиозную нетерпимость аббата» [17, т. 3, с. 509]. Речь якобы идет о других гостях отеля, первый из которых – сотрудник мясной фирмы из Парижа. Однако ветчина – это, во-первых, результат переработки свинины (идея посмертия); во-вторых – пищевой продукт, – а бездна ассоциируется, в том числе, с бесконечным поглощением (не зря возникло выражение «адская пасть»). В Книге Притчей Соломоновых говорится о «дочерях» ненасытимости, одна из которых – «преисподняя» (Притч. 30: 15-16). Понятие «аббат», в свою очередь, уходит корнями в Египет и Сирию, где были первые монастыри (православные), а происходит это слово от арамейского “Abba” («отец»), потому может намекать даже на Создателя, поскольку оно сохранилось в Новом Завете в греческой форме “ἄββας” (Авва), где прилагается к Богу-Отцу в форме призывания. «Религиозно нетерпимым» Он, разумеется, кажется обиженным представителям темной стороны.

Вообще же «адский» мотив не просто сквозной в произведении – по частотности упоминаний преисподней «Отчаяние» превосходит многие другие набоковские романы (что логично с учетом названия). Даже в предисловии автор, назвав Германа и Гумберта-Хамберта нервнобольными-невротичными мерзавцами-подлецами-негодяями (“neurotic scoundrels”), пишет, что ад никогда не даст первому условно-досрочного освобождения (“parole”).

Исходя из вышеизложенного, в хронологическом ключе триада «обезьяна – крыса / мышь – свинья» прочитывается как «Эдем после грехопадения и перед изгнанием перволюдей – нынешняя временная жизнь на прОклятой Земле, где человек является объектом демонской охоты (образ мышеловки) - ад». Ей находится «лингвистически-игровая» рифма – Герман, чей малоудачный бизнес был связан с шоколадом, загадал жене загадку: «Отгадай [не будем исключать, что это призыв автора к читателю - В.Л.]: мое первое значит “жарко” по-французски. На мое второе сажают турка, мое третье – место, куда мы рано или поздно попадем. А целое – то, что меня разоряет» [17, т. 3, с. 426]. Как еще можно интерпретировать слова из загадки? Шок – состояние павших перволюдей, в которых поселился не только жар страстей, предваряющий гееннский, но и осознание своей наготы; кол (полисемантичная лексема, а у Набокова много каламбуров) ассоциируется как с мучениями – вышеозначенная идея Земли-верхнего ада), – так и с оценкой за невыученный [земной] урок («школьный» мотив отмечался выше); ад – no comments. Слова о разорении тоже следует рассматривать в «вертикальном» ключе. Шоколад в «Отчаянии» символизирует сладость примитивного и преходящего соблазна, а также подмену Парадиза (существует понятие «рай сладости»). Фраза же Германа «шоколад – хорошая вещь» (только при этом он почему-то его «разоряет») ознаменовывает еще одну подмену: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает и огонь не угасает. Ибо всякий огнем осолится, и всякая жертва солью осолится. Соль – добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль, и мир имейте между собою» (Мк. 9: 47-50). Соль среди прочего оберегает от гниения.

К означенной зоо- и хронотриаде имеется и рифма «живописная» - в эпизоде, где якобы рассказывается о поездке Германа с женой и приятелем Ардалионом (по совместительству тайным ее любовником) за город и об очередном портрете главного героя кисти этого Ардалиона. Райский этап: «Когда мы ездили туда втроем [Адам, Ева, змей - В.Л.], то бывали весь день совершенно одни, купаться можно было хоть нагишом» [17, т. 3, с. 430]. Нагота является дополнительным маркером, плюс загородная местность в текстах Набокова часто ассоциируется с Эдемом в противовес городу-«миру сему». Следующий этап - написание портрета (события происходят уже в городе): «Наконец запахло дюшесовой сладостью [груша входит в число эквивалентов запретного плода в дискурсе Набокова - В.Л.] лака, портрет был обрамлен… <…> У нас были гости [судя по всему, демоны, после грехопадения получившие доступ к человеку - В.Л.], <…> мы все стояли и глазели – на что? На розовый ужас моего лица. Не знаю, почему он придал моим щекам этот фруктовый оттенок [оттенок лица человека, вкусившего запретный плод, по-английский – фрукт (forbidden fruit) - В.Л.], – они бледны как смерть [после вкушения смерть вошла в мир - В.Л.]. <…> Всё это – на фасонистом фоне с намеками не то на геометрические фигуры, не то на виселицы [усиление танатологического звучания и намек на будущую казнь грешников, а также на Иуду - В.Л.]» [Там же]. Следом упоминается висящая рядом «обыкновенная литография: остров мертвых», отсылающая как к одноименной картине А. Бёклина (не раз упоминающейся Набоковым в своих произведениях), так и к аду.

Не обошлось в романе и без интермедиальных аллюзий – недаром там есть строки: «Но сейчас мне нужна не литература, а простая, грубая наглядность живописи» [17, т. 3, с. 406]. Означенная триада: «Эдем (после грехопадения) – жизнь нечестивцев на прОклятой Земле - ад» представлена на триптихе И. Босха «Воз сена» («Грехопадение - Воз сена - Ад»). Любопытная деталь: во фламандском языке «ничто» и «сено» - омонимы (“hooi”), поэтому название можно прочесть и как «повозка, груженая ничем». Как резюмирует В.А. Косякова, «автор кодирует смысл картины: мир, лежащий во зле, не имеет бытия. Босх отсылает и к Евангелию от Матфея (6:30), где сказано о траве полевой, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь» [11, с. 89]. Также в XVI в. образ сена ассоциировался с ложью, а выражение «отвезти сена кому-либо» означало высмеять или обмануть «адресата». В христианской культуре засохшая трава является символом Божьего суда (Ис. 42:15), бренности земных жизни и богатства (Пс. 102:15-16, Ис. 40:6-8, Мф. 6:30, Иак. 1:10-11), олицетворением грешников (Пс. 36:2), а приговор «питаться полевою травою» (Быт. 3:18) был вынесен людям после грехопадения.

Нидерландский живописец напрямую упоминается Набоковым в романе «Ада, или страсть» (а случайные упоминания такого толка у писателя исключены), но несоизмеримо больше в его текстах отсылок скрытых, и в этом плане примечательна «Защита Лужина». Во время посещения Берлинской галереи шахматиста заинтересовало полотно, где было изображено «всё мучение грешников в аду, - очень подробно, очень любопытно» [17, т. 2, с. 423]. По наблюдению О. Дмитриенко, это «Страшный суд» Кранаха, копия триптиха Босха (где, добавим от себя, проходит и тема грехопадения) [9, с. 136]. Такая отсылка к босховскому дискурсу, сопряженная с грехопаденческой и «адской» темами (а значит, и с «Возом сена»), проливает свет на эпизод посещения шахматистом портного, где он стоял «распределенным в трюмо по частям, по разрезам, словно для наглядного обучения» [17, т. 2, с. 409]. Трюмо очень сильно походит на трехстворчатый складень, и аналогия усилена тем фактом, что это зеркало – а стало быть, аналог «портрета-дориана-грея» (неслучайно Герман из Отчаяния» страшился зеркал и что-то молвил про «псевдоуайлдовскую сказочку»). Сверх того, на внешних ставнях «Воза сена» изображен унылый нищий странник, очень похожий на блудного сына с одноименного полотна Босха, и называется эта часть триптиха «Путник / Странник / Пилигрим / Коробейник». Таким образом, бродяга тире блудный сын при раскрытии складня оказывается «распределенным по частям» - как Лужин в трюмо. Аналогия усилена сюжетом о «блудной дочери», увиденным шахматистом в кинотеатре – ранее отмечалось, что фильмы в произведениях Набокова тоже часто выступают «дориангреевскими» портретами (а знаменитая кинодива из «Камеры обскуры» носит псевдоним Дорианна Каренина).

Выше неоднократно отмечалась схожесть главных героев «Защиты Лужина» и «Отчаяния» (Набоков даже намекнул на него в предисловии). Она служит дополнительным основанием для сопоставления «Герман (шире – «зоологический тип») // блудный сын из “Воза сена” (шире – из Библии)». К тому же в средней части «живописной» триады, приведенной выше (поездка за город – портрет Германа с «фруктовым оттенком» лица – «остров мертвых») «процитирована» виселица, изображенная на дальнем фоне «Странника». На аналогию «работает» и германовский alter ego, бездомный бродяга Феликс, он же «дориангреевский» портрет. При этом крайне велика вероятность, что Герман – не настоящее имя героя, поскольку данное слово переводится и как «германец / немец» (на немецкие корни персонажа в романе указано), а в «стылом свете обобщения» - как представитель «мира сего» (общекультурная параллель «страна // мир»). По этой логике и «Карлович» - не то чтобы подлинное отчество (см. выше про карлов-цвергов и «малюток черта»). Очень может быть, что настоящее имя Германа – как раз-таки Феликс, и на одном из уровней прочтения в «Отчаянии» просматривается конфликт двух сторон «я»: по аналогии с «Цинциннат Ц. vs мсье Пьер», «Хамберт Хамберт vs Клэр Куильти», «Александр Иванович vs Лужин». Из этих трех гумбертовский конфликт наиболее близок германовскому (недаром писатель сопоставил персонажей в предисловии), поскольку Цинциннат – положительный герой (что у Набокова встретишь не часто), а Александр Иванович, которого «не было» – лучшая часть шахматиста. У Феликса (в тексте даже уточняется значение его имени – «счастливый») был светлый потенциал – Набоков, создавая дуальные пары типа приведенных выше, ставит вопросы двойственности человеческой природы и свободы воли, а значит, выбора. Однако, будучи «блудным сыном», не желающим вернуться к Отцу, герой его не реализовал, и эту сторону, теоретически способную развиться до «иконописной» (вспомним изначальный отрывок, выбранный для анализа) убила германовско-наполеоновско-звериная сторона.

Завершая первую часть исследования, отметим, что столь небольшой по объему эпизод из «Отчаяния» можно трактовать и как панораму человеческой души в ее двойственной тяге и к тьме, и к свету, и как библейскую историю человечества, закодированную в нескольких образах. Подобный подход применим к любому тексту Набокова – автора, активно использующего принцип фрактальности, – и сулит много открытий и ценных находок.

P. S. По поводу открытий и находок: не то синопсис, не то спойлер следующей части. Да, мы вытащили из этого эпизода не всё. Там есть еще одна матрешка, которой я хотела заняться давно, при написании первой версии статьи, но места уже для нее не было. В рассмотренном отрывке из «Отчаяния» притаилась кое-какая четверка, играющая обилием граней. В другой части текста о ней сказано более прямо: «За столом сидят Лида, Ардалион, Орловиус и я [Герман - В. Л.], неподвижные и стилизованные, как зверье на гербах». Еще и стилизованные, еще и звери, еще и на гербах. Еще и в строго выверенном порядке (да!). И у кого-то имена совпадают с названиями государств, нынешних либо древних (Лидия, допустим). А не имя, так еще что-нибудь: геральдическое животное или звуковая ассоциация («Мое первое, – сказала Лида, лежа с закрытыми глазами, – мое первое – большая и неприятная группа людей, мое второе… мое второе – зверь по-французски, – а мое целое – такой маляр» <…> «Во-первых, „орда“ пишется через „о“, – сказал Ардалион. – Изволили спутать с арбой»). И все эти персонажи (или как их там назвать в данном случае) отрицательные.

А что там в Библии по «нечестивым четверкам»?

Лютые спойлера алерт.

Царства из Книги Пророка Даниила (полиметаллический истукан и четыре зверя).

Апокалиптические звери (из моря, из земли, дракон) и Вавилонская блудница.

Всадники Апокалипсиса.

Ну и не напрямую из Библии – анти-тетраморф.

Пока можете поупражняться самостоятельно :)

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

Аверин Б.В. Дар Мнемозины: Романы Набокова в контексте русской автобиографической традиции. СПб.: Амфора, 2003. 399 с.

Агранович С.З. Двойничество. Самара: Сам. гос. ун-т, 2001.129 с.

Адамович Г. Рец.: «Современные записки», книга 41 // Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве Владимира Набокова: Критические отзывы, эссе, пародии / Под общей редакцией Н. Г. Мельникова. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 55-56.

Библия. М.: Сибирская благозвонница, 2020. 1488 с.

Бицилли П.М. В. Сирин. «Приглашение на казнь». — Его же. «Соглядатай». Париж, 1938. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://nabokov-lit.ru/nabokov/kritika/bicilli-sirin-priglashenie-na-kazn.htm (дата обращения 13.11.2022).

Бицилли Π.Μ. Трагедия русской культуры: Исследования, статьи, рецензии. М.: Русский путь, 2000. 608 с.

Державин Г.Р. Сочинения Державина. В 9 т. СПб.: Императорская академия наук, 1864-1883.
Диакон Владимир Василик. Образ Наполеона-антихриста в русском общественном сознании первой трети XIX века. Часть 1. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://pravoslavie.ru/34380.html#_ftn2 (дата обращения: 12.11.2022).

Дмитриенко О.А. Экфрасис «Тайной Вечери» в русскоязычной прозе В. Набокова // Печать и слово Санкт-Петербурга: сборник научных трудов в 2 частях. Часть 2. СПб: Санкт-Петербургский государственный университет технологии и дизайна, 2015. – С. 134-137.

Долинин А. Как устроены тексты Набокова. [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://arzamas.academy/courses/66 (дата обращения 13.11.2022).

Косякова В.А. К анализу «Воза сена» Иеронима Босха: «суета сует» в контексте поздней средневековой культуры XV-XVI вв. // Труды Русской антропологической школы. 2018. №. 15. С. 86-91.

Млечко А.В. «Приглашение на казнь» В. Набокова и русский текст «Современных записок»: Другой, трикстер и символы «проклятых королей» (Статья первая) // Вестник ВолГУ. Серия 8. Изд-во Волгоградского государственного университета, 2013. Вып. 12. С. 75-89.

Мокина Н.В. Русская поэзия Серебряного века: концепция личности и смысла жизни в динамике художественных мотивов и образов: дисс. … д-ра фил. наук. Саратов, 2003. 497 с.

Набоков В.В. Лекции по зарубежной литературе. М.: Издательство Независимая Газета, 1998. 512 с.

Набоков В.В. Предисловие к английскому переводу романа «Отчаяние» (“Despair”) // Владимир Набоков: pro et contra. Т. 1. СПб.: Изд-во РХГА, 1999. С.53-56.

Набоков В.В. Собрание сочинений американского периода: в 5 томах. СПб: Симпозиум, 2003.

Набоков В.В. Собрание сочинений русского периода: в 5 томах. СПб: Симпозиум, 2004-2008.

О. Даниил Сысоев: Толкование на Апокалипсис. Москва: Благотворительный фонд «Миссионерский центр имени иерея Даниила Сысоева», 2011.

Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 10-ти томах. М.-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1950-1951.

Сакун С. «Превращение Медного Всадника в фигуру черного шахматного коня. (Или введение в проблему религиозно-философского высказывания в романе В. Набокова «Защита Лужина»). [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://sersak.chat.ru/Bronze%20Horseman.htm (дата обращения 13.11.2022).

Симеон Новый Богослов. Слово 60 / Симеон Новый Богослов. [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://azbyka.ru/otechnik/Simeon_Novyj_Bogoslov/slovo/60 (дата обращения 13.11.2022).

Свт. Филарет Дроздов. Толкование на Книгу бытия. [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://azbyka.ru/otechnik/Filaret_Moskovskij/tolkovanie-na-knigu-bytija/ (дата обращения 13.11.2022).

Сщмч. Ипполит Римский. На притчи. [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://azbyka.ru/biblia/in/?Prov.30:24 (дата обращения 13.11.2022).

Тушев А.Н. Толстой и Мережковский: спор о сверхчеловеке // Казанский лингвистический журнал. 2018, том 1, № 2 (1). С. 55–62.

Кандидат филологических наук Виктория ЛЕБЕДЕВА