О типологии человека в романе Владимира Набокова «Отчаяние» (расширенная версия). Начало

Исследователь творчества Владимира Набокова (Сирина) А. Долинин очень точно охарактеризовал его метод. Писатель, требующий, по словам ученого, «постоянной активной работы» с читательской стороны, часто строит повествование по принципам «тесноты стихового ряда» (понятие, введенное Ю. Тыняновым). Последнее подразумевает как «пропущенные звенья», так и множество «словесных сгущений», благодаря которым текст получается «сконденсированным, спрессованным», а тесно прилегающие друг к другу слова «взаимно ассоциируются», что расширяет круг их значений. А. Долинин, сравнивания такие плотные словесные ряды с «зазипованным сообщением» (zip-файл), заключает, что читатель должен «совершить некоторое усилие, чтобы понять, о чем идет речь» и провести работу, аналогичную распаковке файла-архива - «говоря современным языком, unzip» [10]. Эту особенность отметил еще Г. Адамович, обнаружив в «Защите Лужина» использование подходов западноевропейской литературы (критики с самого начала называли Набокова «западником»): «Она развивается как бы по вертикалям, вверх и вглубь, в то время как наша, большей частью, растекается по поверхности жизни. Именно благодаря этому повесть Сирина производит впечатление очень большой сосредоточенности, “узости и глубины”» [3, с. 56].

В настоящем исследовании предпринята попытка расшифровать один из таких «zip-файлов» / увидеть подводную часть айсберга в романе В. Набокова «Отчаяние» (1936). Эпизод, занимающий всего несколько строк, содержит мощный концентрат смыслов, и, как это обычно бывает у писателя, связывается мотивными нитями с иными частями текста. Там представлены размышления главного героя о типах человеческих лиц - а лицо у Набокова, в соответствии с культурной традицией, выступает иноформой личности. Герман Карлович рассуждает следующим образом: «Бывают определенные типы лиц – зоологические, например. Есть люди с обезьяньими чертами, есть крысиный тип, свиной… А затем – типы знаменитых людей, – скажем, Наполеоны среди мужчин, королевы Виктории среди женщин. Мне говорили, что я смахиваю на Амундсена. Мне приходилось не раз видеть носы а-ля Лев Толстой. Ну еще бывает тип художественный, - иконописный лик, мадоннообразный» [17, т. 3, с. 421]. Это яркий образец набоковской стеганографии, и опираться при трактовке следует не только на методы и приемы мотивного и интертекстуального анализа, но и на принципы троичности, секвенции (последовательности) и оппозиции, а для полноты понимания потребуется «библейский трафарет». Также следует учитывать склонность Набокова к универсализации: «Хорош стылый свет обобщения, но лишь после того, как при солнечном свете заботливо собраны все мелочи» [14, с. 23]. Эту особенность его художественного метода подметил еще П. М. Бицилли: «Духовный опыт Гоголя, Салтыкова, Сирина должен расцениваться как такой, в котором им открылся известный аспект не их именно личности, а человека вообще, жизни вообще» [6, с. 450]. Набоковских персонажей ученый трактует прежде всего как «воплощения “идей”, аллегорические фигуры» [Там же].

Итак, обращаясь к эпизоду из «Отчаяния», воспользуемся для начала принципом троичности. В одной из лекций писатель говорил, что «троица, триплет, триада, триптих – очевидные формы искусства» [14, с. 363]. Сам он тоже постоянно использует троичность, и в эпизоде просматривается триада «звериное - человеческое - Божественное»: «зоологический тип» - мужчины и женщины - «иконописный, мадоннобразный тип». «За скобками» предполагаются упоминания дьявола (слева) и Бога (справа) - писатель всегда учитывает традиционную семантику этих духовно полярных направлений. Вышеупомянутая триада, по наблюдению Н. В. Мокиной, обрела «особенную значимость в концепции личности» в произведениях творцов эпохи Серебряного века (у которых Набоков многому учился) и «осознавалась как универсальная структура человека» [13, с. 21]. Исследователь также указала на «особую роль» триады «личина (маска) – лицо – лик» [13, с. 22]. В рассматриваемом эпизоде Набоков использует ее близкое подобие «морда зверя («обезьяньи черты») - лицо (в частности, акцентируется нос) – лик («иконописный»)».

Для начала рассмотрим крайние звенья цепочки: «зоологический» и «иконописный», «мадоннообразный» типы. Оппозиция библейского толка здесь очевидна, равно как отсылка к религиозной живописи. На иконах демоны изображаются с зооморфными чертами (рога, копыта, хвосты, клыки, часто мохнатость и т.п.). Кроме того, в Апокалипсисе упоминаются четыре зверя: «Большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим. Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю» (Откр. 12: 3-4); «И увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные. Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него - как у медведя, а пасть у него - как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть» (Откр. 13: 1-2); «И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон. Он действует перед ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю» (Откр. 13: 11-12); «И я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами» (Откр. 17: 3). Дракона принято истолковывать как дьявола, выходящего из житейского моря, второго зверя – как антихриста, которым будет человек из колена Данова, третьего – как лжепророка при нем (труды св. Иринея Лионского, св. Андрея Кесарийского и т.д.). Женщина же на звере багряном имеет написанное на лбу имя: «Тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Откр.17: 5). Она также именуется «сидящей на водах многих» (Откр. 17: 1), и последние «суть люди, и народы, и племена, и языки» (Откр. 17: 15).

Осталось добавить, что негативная коннотация «зоологического» полюса усилена тремя зооморфными образами, в культуре ассоциируемыми с нечестием и хтоническим миром: обезьяна, крыса и свинья. К тому же дьявол именуется обезьяной Бога, а мотив подделки под священное (включая окарикатуривание) - в числе сквозных у Набокова.

На противоположной стороне цепочки предполагаются святые - носители образа и подобия Бога, а не Зверя, и удостоившиеся изображения на иконах, а также Пресвятая Богородица (Мадонна) как Новая Ева, вознесенная выше всех людей и ангелов.

Ранее говорилось о принципе «тесноты стихового ряда» в текстах писателя, когда «слова так близко стоят друг к другу и так тесно связаны, что значение каждого отбрасывает некую тень на его соседей» [10]. Близость имени Наполеона к определению «зоологический» актуализирует одну из ипостасей Корсиканца – антихрист, он же Зверь (не тот, финальный, а один из предтеч, ибо сказано: «Дети! последнее время. И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и познаём из того, что последнее время» (1Ин. 2: 18)). Как указывает диакон Владимир Василик, у истоков такого восприятия Бонапарта в России лежит объявление Святейшего Синода (1806), которое священники должны были читать в церквях по окончании литургии в воскресные и праздничные дни [8]. В литературе же одним из самых вдохновенных клеймителей Наполеона был Г. Державин, давший себе волю в «Гимне лиро-эпическом на прогнание Французов из отечества» (1812). Там он не скупится на аналогии и уподобляет Корсиканца дракону, «таинственных числ зверю» (666), Сатанаилу, «дивиму Гогу», идолу Вельфегору и т.п., поднимая вопрос не столько земной, сколько духовной войны [7, с. 151]. «Демонический» сюжет встречается даже в карикатуре – Бонапарта изображали как в виде беса, так и пребывающим в их окружении.

Набоков, не раз обращаясь к наполеоновскому мифу в своем творчестве, тоже предпочитает его «черную» версию, а не «золотую / светлую / розовую», идя вослед многих отечественных писателей и поэтов - Г. Державина, В. Жуковского, А. Пушкина, Н. Гоголя, Л. Толстого, Ф. Достоевского и др. Уже в совсем раннем стихотворении «Наполеон в изгнании» (1919) он изображает Бонапарта прозябающим на острове Св. Елены и выносит ему оценку одним словом «жалок». Эта оценка резонирует с той, что дается в Апокалипсисе человеку определенного типа: «Ибо ты говоришь: “я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды”; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (Откр. 3: 17). «Пораженческая» коннотация будет сопровождать и последующие упоминания Бонапарта, а также его «духовных собратьев и наследников»: в «Подвиге» вскользь сказано о «склепе Наполеона»; также вскользь в «Даре» промелькивает литератор-эмигрант, «осанкой и обликом несколько напоминавший Наполеона островного периода» [17, т. 4, с. 347]; у пережившего нервный срыв на важном турнире (и уже никогда не взявшего реванш) шахматного игрока Лужина был «профиль обрюзгшего Наполеона» [17, т. 3, с. 404]. Очевидная отсылка к «Пиковой даме» в последнем случае актуализирует инфернальный дискурс - Томский сказал о Германне, что у него «профиль Наполеона» и «душа Мефистофеля» [19, т. 6, с. 313] (наличие «сатанинского естества» наряду с человеческим подозревали и у реального Бонапарта, о чем свидетельствует испанский «Гражданский катехизис», в 1812 опубликованный в российском журнале «Сын отечества»). Более того, в «Даре» Набоков иронично «рифмует» пару Германн-Лужин (игроки-«наполеоноиды») с парой литераторов средней руки - Гурманом (ударение на первый слог плюс сравнение со склонившимся над проигрышем игроком в кости в одном из эпизодов) и Шахматовым (у которого в том же эпизоде было «покладисто-наполеоновское лицо»). Таким путем автор скрыто и ненавязчиво выносит им аксиологическую оценку.

В «Отчаянии» аллюзий на «Пиковую даму» еще больше, начиная с «пропушкинского имени» персонажа (С. З. Агранович) и заканчивая особенностями биографии, характера и поведения, а также настойчивым мотивом карточной игры и финалом (сумасшествие). В англоязычном переводе «Отчаяния» имя героя даже пишется с двумя “n” вместо одной (Hermann). Кроме того, по мнению С. З. Агранович, «одна из самых существенных черт», роднящих обоих Герман(н)ов - «неверие в Бога и подверженность власти предрассудка. Предрассудок у Набокова трактуется не в социальном плане, а в его “религиозном” значении» [2, с. 78]. Со своей стороны, добавим, что это декларативное неверие в сути своей скрывает богоборческие интенции: «Я не могу, не хочу в Бога верить еще и потому, что сказка о нем, – не моя, чужая, всеобщая сказка» [17, т. 3, с. 458]; «Если я не хозяин своей жизни, не деспот своего бытия, то никакая логика и ничьи экстазы не разубедят меня в невозможной глупости моего положения, – положения раба Божьего» [Там же].

Исходя из вышеизложенного, просматривается цепочка: Мефистофель (дьявол) – Наполеон – Германн – Лужин – Герман Карлович. Набоковских персонажей можно поменять местами - смотря что поставить во главу угла: Лужин наименее социален из всех и наиболее «мистичен» (своего рода жрец, камлающий «шахматным богам» [17, т. 2, с. 391]), но Герман – реальный, а не потенциальный убийца плюс идеолог богоборчества. При этом намек на «карликовость» в его отчестве не случаен - Набоков осмысляет эсхатологический процесс как вырождение-измельчание, что наглядно показывает и приведенная цепочка. Однако есть еще один смысловой слой – в «Отчаянии» вскользь упоминается трактирная вывеска: «В окне бочонок, а по сторонам два бородатых карла» [17, т. 3, с. 444]. Герман имеет немецкие корни, так что здесь намекается на цвергов (они же карлы, карлики и гномы) – обитателей преисподней в германо-скандинавской мифологии (с христианской точки зрения, демонов). Здесь уместно вспомнить шутливый (на первый взгляд) парафраз из «Защиты Лужина», вложенный в уста одного из героев: «Не так страшен черт, как его малютки» [17, т. 2, с. 401], а также слова из Евангелия: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8: 44). К слову, на одной из старинных карикатур, широко распространившихся в Европе, Наполеон предстает запеленутым младенцем на руках у дьявола, а надпись на немецком почти повторяет строки из Евангелия, где говорится о Крещении: «Это сын мой возлюбленный, в котором мое благоволение». Ср.: «Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мк. 1: 11). Ее английская копия кисти Т. Роулэндсона имеет надпись “The Devil’s Darling” (любимец-баловень-душка дьявола), а французская копия неизвестного автора гласит: «Маленький красный человечек укачивает своего сына» (на ней дьявол изображен красным). Библейская коннотация немецкого оригинала актуализирует вопросы подделки под священное (дьявол - обезьяна Бога), антикрещения и пришествия очередного (пока еще не главного) антихриста. Эти вопросы волновали и Набокова: примером «антикрещения» является, в частности, замена имени «Александр Иванович» на «Лужин» (тот, что с «профилем обрюзгшего Наполеона») в самом начале романа - настоящее имя шахматиста выяснится лишь в финальных строках, после его добровольной гибели.

Возвращаясь к «наполеоновской ассоциации» в образах персонажей (С. Сакун), стоит отметить, что ее имеют и три другие исторические фигуры, упомянутые в отрывке из «Отчаяния»: королева Виктория, Амундсен и Лев Толстой. Норвежского путешественника прозвали «Наполеоном полярных стран» (общекультурная идея жизни-пути, одна из базовых у Набокова), Бонапарт входит в число персонажей в «Войне и мире» - и деромантизируется там (а исследователь С. Сакун усмотрел «толстовскую» «линию снижения-развенчания» в вышеупомянутом стихотворении и в «Защите Лужина» [20], где, добавим от себя, эпопея Льва Николаевича упоминается дважды). Что касается королевы Виктории, то ее крестным отцом был победитель Бонапарта Александр I, в честь него она даже получила свое первое имя Александрина.

Последняя фигура - наиболее неоднозначная, амбивалетная: интерпретация тут зависит от угла зрения. С одной стороны, реальная королева Виктория, несмотря на крестного отца, не питала теплых чувств к России, что ставит ее в один ряд как с Бонапартом, так и с современником Наполеоном III (представленном в романе «Дар» еще одним носителем означенного духовного типа). Кроме того, словами «ну еще бывает тип художественный, - иконописный лик, мадоннообразный», автор как бы отделяет упомянутых исторических фигур от представителей данного типа. (Плюс в романе есть персонажные «библейские тетрады» – или, если угодно, «квартеты», – связанные с темным духовным полюсом, что заслуживает отдельного внимания). С другой стороны, отсылка к российскому монарху создает оппозицию «Наполеон vs Александр I», из которой следует оппозиция «проигравший vs победитель», актуализирующая дискурс духовной войны при переводе из «горизонтальной» в «вертикальную» плоскость.

В той же главе Апокалипсиса, где нечестивцу сообщается, что он «несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг», сказано: «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцом Моим на престоле Его» (Откр. 3: 21). Общеизвестно, что слово «виктория» переводится как «победа», и в ряде европейских языков является именем не только собственным, но и нарицательным. Оно раньше использовалось и в России – в том числе, когда речь шла о разгроме Наполеона. Также греческий его вариант, Ника, пишется на Распятии, где свершилось искупление первородного греха. А вот отрывок из романа «Подвиг»: «“Я рад. Это великолепный экземпляр. Три года в окопах, Франция и Месопотамия, крест Виктории и ни одного ушиба, ни нравственного, ни физического. Литературная удача могла бы вскружить ему голову, но и этого не случилось”» [17, т. 3, с. 140]. Речь якобы идет о приятеле главного персонажа Мартына, Дарвине, но в случае с текстами Набокова, который «подталкивает» читателя, равно как персонажа, «к ложной интерпретации фактов», «запутывает», «сбивает его со следа» [1, с. 277], надо уметь вычленять отрывки из контекста. Для подтверждения определенной гипотезы (см. ниже) приведем еще несколько эпизодов из «Подвига», насыщенных библейским символизмом: «С наступлением лета погнали крестами меченных овец [избранный Всевышним народ как Божьи овцы (Пс. 94: 7; 99: 3; Мих. 7: 14; Лк. 10: 3; Ин. 10: 1-16 и мн. др.) - В.Л.] еще выше в горы [духовное восхождение, место встречи человека с Богом, «гора дома Господня» (Ис. 2) - В.Л.]» [17, т. 3, с. 129]. Там же кратко, без подробностей, упоминается пастух. К данному эпизоду имеется «рифма»: «И вдруг просвет, и дальше - простор [“Он вывел меня на пространное место и избавил меня, ибо Он благоволит ко мне” (Пс 17: 20) - В.Л.], пустые осенние поля и на пригорке плотную [Христос облекся в человеческую плоть - В.Л.] белую [цвет чистоты и святости - В.Л.] церковку [“А Он говорил о храме тела Своего” / “Он же глаголаше о церкви тела Своего” (Ин. 2: 21) - В.Л.], пасущую несколько бревенчатых изб [“малое стадо” (Лк. 12: 32) - В.Л.], готовых вот-вот разбрестись [“Все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: “поражу пастыря, и рассеются овцы стада”” (Мф. 26: 31) - В.Л.]» [17, т. 3, с. 222]. Таким образом, в «Подвиге» обнаруживаются зашифрованные упоминания Иисуса Христа (и возникает еще одна версия касаемо названия романа, в английском переводе переименованном в “Glory” («Слава»)).

Имеется там и такой эпизод, связанный с храмовой темой: «Вот суровая церковь на перекрестке, такая одинокая среди языческих кинематографов» [17, т. 3, с. 239]. Предыдущий эпизод с олицетворением служит подсказкой – среди прочего тут зашифровано Распятие (перекресток как перекрестие бревен; пророческие слова Христа о «храме тела Своего»: «Разорите церковь сию, и треми денми воздвигну ю» (Ин. 19: 22); Израиль под гнетом языческого Рима, люди языческого духа). Кроме того, в другом отрывке вскользь говорится о «борьбе одного против многих» как об одной из примет современной главному герою эпохи – так Набоков ставит вопрос неизменной актуальности духовной войны. Да и сам эпизод с «суровой церковью» и «языческими кинематографами» - своего рода перекресток эпох: писатель любит совмещать временные планы. Место действия, Берлин, актуализирует общекультурную параллель «город // мир сей», к которой Набоков прибегает постоянно (например, берлинскую зиму в «Защите Лужина» он однажды называет петербургской, а в «Отчаянии» немецкая статуя напомнила Герману Медного всадника). Осталось добавить, что кинематограф в дискурсе писателя, как правило, имеет негативную коннотацию (иллюзорность и жизнь-как-сон), а также иногда выступает в роли портрета-дориана-грея, что особенно ярко показано в романе «Камера обскура». Осталось добавить, что параллель «человек // культовое строение» проведена в Библии и в отношении людей: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои?» (1Кор. 6: 19). По этой логике, при выборе определенного духовного пути тела оказываются антихрамами, вместилищами совсем иного духа (в крайнем варианте – еще и буквально: в Библии неоднократно упоминаются бесноватые, а в гадаринском сидел целый легион). Пара любопытных деталей: в предисловии к англоязычному переводу «Защиты Лужина» Набоков «срифмовал» фамилию героя со словом “illusion” («иллюзия» и «иллюзион» (устаревшее название кинотеатра)), а неофициальное название Голливуда Dream Factory можно перевести не только как «Фабрика Грез», но и как «Фабрика Видений» и «Фабрика Снов».

Также примечателен жест Мартына, предваряющий его драку (дуэль) с другом: «Он снял через голову крест, загреб в ладонь цепочку, и эту горсточку текучего золота сунул в карман» [17, т. 3, с. 187]. При внимательном прочтении можно заметить, что в карман, в набоковских текстах символизирующий хранилище - в том числе, нематериальное, - герой положил лишь цепочку (шире – золото). Куда же делся крест? Его, в отличие от цепочки, не назвать «текучим» (этот эпитет заодно намекает на отсутствие твердости, временность и иссякаемость). Само имя персонажа означает «марсов» - то есть, принадлежащий / посвященный Марсу, божеству войны, так что здесь зашифровано отречение от христианства ради язычества (и мамоны) и, собственно, начало «служения» идолу - бой с товарищем (к слову, именуемые автором «языческими» кинематографы он посещал регулярно). Также в романе сказано об отплытии героя с матерью в Марсель, чье название тоже переводится как «посвященный Марсу». Остатки сомнений развеиваются благодаря эпизоду, где Мартын представляет (или это прапамять?) Горация, идущего к древнеримскому Марсовому полю, где находился храм в честь этого идола. В приведенном эпизоде автор отчетливо (правда, не для всех) показывает, что цена будет высока. Во-первых, крест «снят» «через голову»: это можно интерпретировать как отказ от разума в высшем смысле, сопровождающий отречение от Бога, и, стало быть, духовную смерть – существует фразеологизм «снять голову», имеющий, в том числе, мортальную коннотацию. Во-вторых, следом сказано о цепочке – и данная лексема прозрачно намекает на рабство (темным силам). Наконец, в-третьих, дьявол, как обычно, расплатится битыми черепками: помимо того, что золота всего горсточка (так автор показывает на несоизмеримость размена вечного блаженства на временные материальные блага), им особенно насладиться не получится – если в карман отправить нечто текучее, долго ли оно там пробудет?

Антитезой золотого нательного креста в «Подвиге» выступает и «блестящее, из двух золотых змеек, кольцо вокруг узла галстука» у отца Мартына. (Как можно заметить, герой выведен духовным наследником своих родителей – наряду с Лужиным и некоторыми другими набоковскими персонажами). Галстук в дискурсе писателя символизирует ошейник раба, что тоже традиционно; более того, в «Защите Лужина» данный аксессуар, принадлежащий шахматисту (или он ему?), однажды прямо уподоблен змее, выползающей из шкафа (междумирного портала в культурной традиции), - на аналогию там «работает» и расцветка: «зеленый в красных пятнах». Примечательно, что буквально следом после упоминания «офиологического» кольца на отцовском галстуке о Мартыне сказано: «А когда он, наконец, уснул, то увидел, что сидит в классе, не знает урока» [17, т. 3, с. 105]. (Идея земной жизни-школы тоже характерна для Набокова – тот же Лужин в сцене примерки предстает «распределенным в трюмо по частям, по разрезам, словно для наглядного обучения» [17, т. 2, с. 409]). Как-будто-вскользь упомянут в «Подвиге» и прототип галстучных «золотых змеек» - в числе детских воспоминаний Мартына был «морской змий, зелеными шинами торчащий из воды до самого горизонта» [17, т. 3, с. 101]. Морским змием называют левиафана из книги Иова; библейские отрывки о нем прямо цитируются демоническим персонажем в одном из самых ранних набоковских рассказов «Удар крыла».

Как следствие, первый из вышеприведенных эпизодов «Подвига» можно трактовать следующим образом: «три года в окопах» - три года проповеднической деятельности Христа в условиях духовной войны. Франция и Месопотамия составляют бинарную оппозицию. Первая символизирует «мир сей» (вспомним про «петербургскую» зиму в Берлине в «Защите Лужина»): «Она спросила, кто он, не француз ли, и стала по его просьбе гадать: бельгиец? датчанин? голландец? И не поверила, когда он сказал: русский» [17, т. 3, с. 134]. Происхождение названия данной страны - «земля франков» - дает возможность для каламбура («земля денег, мамоны»), тем более что франки как валюта в романе упомянуты. К слову, знаменитое Число Зверя фигурирует не только в Апокалипсисе, но и в Ветхом Завете - в том числе, в финансовом ключе: «Весу в золоте, которое приходило к Соломону в один год, было шестьсот шестьдесят шесть талантов золота» (2Пар. 9: 13); это около трехсот тонн (вспомним «горсточку текучего золота», которую Мартын сунул в карман, и золотых змеек на галстуке его отца). Кроме того, шесть – число дней без воскресенья-седьмого дня, который по заповеди нужно посвятить Богу (и в который воскрес Христос), равно как восемь (День восьмой) символизирует вечность. Что касается Месопотамии, то название данного хоронима переводится как «междуречье» (с древнегреческого). Водотоками же этими являются Тигр и Евфрат, входящие в число райских рек (Быт. 2: 10-14): по преданию, поток, вытекающий из Эдема, разделяется на четыре ветви - Пишон, Гихон, Хиддекель (Тигр) и Фрат (Евфрат).

Таким образом, в эпизоде из «Подвига» обнаруживается целый ряд оппозиций. Для начала стоит привести его еще раз: «“Я рад. Это великолепный экземпляр. Три года в окопах, Франция и Месопотамия, крест Виктории и ни одного ушиба, ни нравственного, ни физического. Литературная удача могла бы вскружить ему голову, но и этого не случилось”» [17, т. 3, с. 140]. Оппозиции здесь таковы: «мир сей vs Царство Небесное», «Христос vs антихрист / Зверь 666», «Христос vs фарисеи» (в эпизоде изгнания торгующих из храма сказано: «Не написано ли: дом Мой домом молитвы наречется для всех народов? а вы сделали его вертепом разбойников» (Мк. 11: 17)), «служение Богу vs служение мамоне» (Мф. 6: 24), «временное («век сей») vs вечное», «утраченный рай («мир сей» как место изгнания) vs рай возвращенный»: порядок следования «Франция (земля франков / денег / мамоны) - Месопотамия (междуречье среди эдемских рек)» не случаен. Сам эпизод тоже подчинен принципу секвенции - хронологической, с пятью «ступенями восходящей гаммы»: трехлетняя проповедь Христа; конфликт с фарисеями и прочими адептами мамоны и «мира сего»; Распятие (крест Виктории = крест Победы над первородным грехом и смертью); Воскрешение в новом теле (на котором остались раны от пронзания, но не следы ушибов); распространение учения (Библия – книга, изданная самым большим тиражом, бестселлер № 1, попавший в книгу рекордов Гиннеса («литературная удача»)). Дополнительным подтверждением являются упомянутые личностные характеристики - «великолепный» (с учетом этимологии - обладатель великой красоты), лишенный нравственных изъянов и гордыни. Слово «экземпляр» тоже не случайно (у Набокова случайностей и не бывает) – оно переводится с латинского как «образец», «пример для подражания». В Библии немало сказано о подражании Христу: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин. 13: 34); «Возьмите иго Мое на себя и научитеся от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим» (Мф. 11: 29); «Если заповеди Мои соблюдете, пребудете в любви Моей, как и Я соблюл заповеди Отца Моего и пребываю в Его любви» (Ин. 15: 10); «И кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня» (Мф. 10: 38); «Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его. <…> Он не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его» (1Пет. 2: 12, 22); «Ибо всякий, рожденный от Бога, побеждает мир; и сия победа, победившая мир, есть вера наша» (1Ин. 5: 4); «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцом Моим на престоле Его» (Апок. 3: 21), и т.д.

Итак, анализ отрывка из «Подвига» свидетельствует о полисемантичности лексемы «виктория» в дискурсе Набокова, включая мистико-религиозную коннотацию. При таком подходе в эпизоде из «Отчаяния» просматривается бинарная оппозиция «Наполеоны среди мужчин vs королевы Виктории (Александрины) среди женщин». Вряд ли гендер играет тут роль, поскольку противопоставлены проигравшие и победители в духовной войне: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал 3: 28).

Форма множественного числа не только служит «стылому свету обобщения», столь любимому Набоковым, но и в очередной раз отсылает к Пушкину: «Мы все глядим в Наполеоны, / Двуногих тварей миллионы / для нас орудие одно» [19, т. 5, с. 42]. Герман, у которого Бог ассоциируется с игроком «в человечки», а раб Божий – с «какой-то спичкой, которую зря зажигает и потом гасит любознательный ребенок – гроза своих игрушек» [17, т. 3, с. 458], мыслит проекциями (проще говоря, судит по себе), тем самым себя же изобличая. Маленькая деталь – у его жены Лиды, втянутой им в преступную авантюру, было «пестрое, как рубашки игральной карты, платье». Стоит вспомнить Германна-расчетливого картежника, использовавшего Лизу в своих целях, и отметить рифму «Лиза / Лида». Еще ярче аналогия «человек // игральная карта» представлена в более раннем набоковском романе «Король, дама, валет», чье название говорит само за себя. Сюда стоит добавить упоминание в «Отчаянии» автора «Войны и мира» и осознание Германом Карловичем своего «карикатурного сходства с Раскольниковым» (отметим очередную отсылку к живописи в рамках оппозиции «карикатура vs “иконописный лик”, образ и подобие Бога»). Как пишет исследователь А.Н. Тушев, «Толстой и Достоевский, при всем различии их понимания роли Наполеона, были заняты ниспровержением былого кумира, проводя своих героев через своеобразное “искушение Наполеоном”» [24, с. 56]. В «Отчаянии» Набоков рисует персонажа, который данное искушение не преодолел. Однако путь такого соблазна был проложен задолго то Бонапарта - в «Короле, даме, валете» замысел героини об убийстве богатого мужа автор называет «невольным плагиатом, которого, впрочем, избежал один разве Каин» [17, т. 2, с. 310].

Противопоставление в рамках «наполеоновско-викторианской» оппозиции двух монарших особ, по всей видимости, отсылает к изначальному статусу Адама и Евы («царь и царица всея твари»). Возможно, поэтому с целью максимальной универсализации автор ввел в парадигму и короля, и королеву – представителей обоих гендеров. Праотец человечества неоднократно упоминается в текстах писателя, начиная со стихотворения «Любимы ангелами всеми…», и особенно пестрит экспликациями «Лолита»; так автор актуализирует связь времен. Непосредственно в «Отчаянии» есть эпизод празднования Нового года, во время которого Герман с женой и их гости «по-королевски вышли с бокалами на балкон» [17, т. 3, с. 463] (идея того, что каждый человек – потомок и наследник падшего Адама, а потому – король / королева в изгнании).

При всем при том в рассматриваемом отрывке «Наполеон(ы)» упоминаются без статуса, в отличии от «королев Викторий». Это свидетельствует о грядущем лишении их всех «регалий» - в частности, «неувядаемого венца славы» (1Пет 5:4), которым Бог наградит победителей в духовной войне: «И будут царствовать во веки веков» (Откр. 22: 5).

Таким образом, исследуемый эпизод, начинаясь с «зоологического типа» и заканчиваясь типом «мадоннообразным», выстроен по принципу секвенции «с повышением тональности». Имеется в нем и хронологический подтекст в связи с противопоставлением некоего животного / зверя и Мадонны / Богородицы, родившей Искупителя. Змию, соблазнившему перволюдей, Бог сказал: «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3, 15). В раннехристианский период Деву Марию / Пресвятую Богородицу стали именовать Новой Евой. При этом противоборство «семени жены» и «семени змия» трактуется не только буквально. Свт. Филарет Дроздов интерпретирует «семя жены» как «девственнейшую часть человечества, благодатию Божиею хранимую» и с каждым часом всё более «очищаемую, возвращаемую и совершенствуемую» в уверовавших. В высшем же проявлении это - «чистейшая сущность человечества в лице Богочеловека», пришедшего, «чтобы разрушить дела дьявола» [22].

По этой логике, конфликт «семени жены» и «семени змия» можно трактовать, в том числе, как конфликт светлой и темной сторон души, того самого божественного и звериного. Данная дихотомия в христианской культуре представлена и через антагонизм ветхого / первого и Нового / Второго Адамов. В самом буквальном и конкретном понимании речь идет о падшем праотце человечества и об Иисусе Христе, искупившем его первородный грех. Одновременно Адам – имя собирательное, всеобщее, называющее человечество в целом (коллективный Адам, все-Адам). Страдающим от дихотомии предлагается «отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях» и «облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины» (Ефес. 4: 22, 24).

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Кандидат филологических наук Виктория ЛЕБЕДЕВА

Исходная статья:

Лебедева, В. Ю. О типологии человека в романе В. Набокова «Отчаяние» / В. Ю. Лебедева // В кругу друзей, коллег, учеников: Сборник научных статей к 75-летию профессора Бориса Павловича Иванюка. – Елец: Елецкий государственный университет им. И.А. Бунина, 2023. – С. 133-152. – EDN VECQVT.

Ссылка: https://elibrary.ru/download/elibrary_50485978_56198556.pdf