Грешник

Станислав Рем


(из цикла «Легенды Киевских улиц»)


Грешник


Палач пришёл в деревню на рассвете. В редких, разбросанных по всему селению, домах жизнь только-только начала пробуждаться: то в одном краю села, то в другом слышался стук дверей и оконных ставень, за ними последовал трёп дворовых собак, усталое мычание коров и блеяние коз. Ночью прошёл дождь, и единственная деревенская улица превратилась в непроходимое месиво из глины, жижи и грязи.
Палач устало скинул с плеча завёрнутый в мокрую мешковину топор с длинным топорищем и оглянулся по сторонам. Местное население отличалось от соседей некоторой состоятельностью: и дома, по сравнению с другими окрестными сёлами, были покрепче, и у скотины голос звучал бодрее, жизнерадостнее. И, самое главное, земельные наделы выглядели не клочками, случаем вырванными у природы, а с умом и хозяйским глазом разделёнными участками.
Слуга Закона крепче сжал правой рукой топорище и, не обращая внимания на хлябь под ногами, направился к сельскому майдану, в центре которого возвышалась деревянная крестовина с чугунным колоколом в возвышении, подаренным селению Князем, который имел право звонить только в том случае, если в деревню пришла беда. В последний раз крестьяне слышали его голос двенадцать лет назад, когда деревню покинула почти треть мужского населения, из которого, после ратного побоища, вернулись единицы.
Длинная верёвка от колокола свисала почти до земли. Палач встал под крестовину, опустил топор на землю, обеими руками ухватился за верёвку и резко начал раскачивать «язык». «Бом-бом» - разнеслось по деревне.
Заголосили перепуганные петухи. Собачий трёп перешёл в заливистый лай.
Сельский староста выскочил на крыльцо, рассмотрел виновника переполоха, медленно опустился на ступеньки и перекрестился:
- Ну, вот и до нас черёд дошёл!
Палач продолжал звонить до тех пор, пока всё село, от мала до велика, не сбежалось на майдан. Младенцы голосили на руках матерей, старики перешёптывались, не переставая креститься, детвора старалась пробраться промеж взрослых в первые ряды, чтобы получше увидеть, что будет происходить дальше.
Наконец, колокол успокоился, и над площадью нависла томительная тишина.
- Здрав будь, Судебный Исполнитель! – с поклоном, приветствовал Палача староста. Не дождавшись ответа, старик продолжил, - По какой надобности тебя привело в наши края?
Палач поднял тяжёлый взгляд на мужика:
- А разве тебе, старик, не ведомо, что надобность у меня одна – Закон? – Палач стянул с плеч серый, тяжёлый от сырости плащ и кинул его себе под ноги. – И пришёл я к вам, чтобы выполнить волю Суда.
Толпа молчала. Даже детвора притихла, чувствуя, как напряглись взрослые. Староста откашлялся и произнёс:
- Давно нас не посещали из Судебного ведомства. Очень давно. Скажи нам, Судебный Исполнитель, что тебе передал Суд?
- Оно и видно, что нас давно здесь не было. – Палач смахнул рукавом рубахи пот со лба и взглядом окинул собравшийся люд. – В твоей деревне, старик, грешник имеется, чьи грехи простить нет возможности.
- Быть такого не может. – выдохнул староста.
- Будешь спорить с судом, старик? – глаза Судебного Исполнителя превратились в щели.
Мужик, от страха, съёжился, уменьшился в размерах. Шапка сама собой слетела с головы.
- И кто же он?
- А вот это, староста, вам решать: так вынес Суд. И казнить его тоже вам. Я же наблюдать буду, чтобы решение, вами принятое, правильным было. А наказание стало суровым. А, ежели не исполните волю Суда до полудня, казнено всё село будет, хата за хатой.
В толпе зароптали. Да и не удивительно: жили себе, никого не тревожа, всё на виду, в княжье городище поездка событием считается, о котором после долго вспоминают, и вот тебе на – какой-то грешник в селе объявился. Откуда? Все свои, никого чужого. А может, в Суде чего напутали? Говорят, бывали случаи, когда Судебные псы (господи, не вслух ли произнесли?) по ошибке приводили приговор в исполнение, а после выяснялось, что ничего крамольного то и не было. И убирались из селений Исполнители, иногда, не солоно хлебавши.
- Да кто ж у нас грешник? – староста, морально поддерживаемый стариками, прокряхтел в бороду. – Всё ж на виду. Кто чего сделать не успеет – вся деревня знает.
- Ой, ли, старик? – Палач поднял голову, посмотрел в небо, где не в радость поднялась, играя на солнце, радуга, опустил глаза, снова обвёл взглядом крестьян. – Говоришь, нет грешных у вас? И Суд, значит, ошибку сделал. – взор его остановился на старосте. – Подойди ко мне.
Старик, еле волоча от страха ноги, приблизился к крестовине.
- На колени!
От приказа, словно от удара, староста рухнул в грязь.
- Тятя! – послышался вопль из толпы. Но Палач не обратил на него внимания:
- А теперь кайся, иначе первая хата твоей будет!
Старик долго смотрел на такую близкую и теперь уже такую далёкую землю, раскачиваясь в такт каким-то своим мыслям и воспоминаниям. Односельчане в оцепенении наблюдали за своим вожаком, который долгие годы вёл их за собой, которого они, из года в год, выбирали в старосты, и который, казалось, жить будет вечно, как вечны земля, деревья, река за околицей, птицы в небе, радуга…
Староста поднял убелённую сединой голову, заглянул в глаза Палача и утонул в чёрных зрачках Судебного Исполнителя. Будто душу Слуга Закона в тот момент вытянул из тщедушного тела старика. Староста и хотел бы промолчать, да язык сам собой развязался. И громко так развязался, чтобы все слышали:
- Простите меня люди!
- Да в чём прощать то? – раздались возгласы из толпы, но Палач резким жестом руки остановил их:
- Продолжай.
- Простите, если сможете. Каюсь, виновен я, грешен. Перед смертью своей правду открою. Об одном только прошу: после моей кончины не держите зла на родне. Ни в чём она не виновна. Весь грех на мне одном. – острый кадык на худой шее старика судорожно дёрнулся. - Вор я!
По толпе вновь пронёсся ропот.
- Типун тебе на язык! – понеслась словесная волна со всех сторон. – Что ты на себя наговариваешь? Опомнись!
А староста замотал головой:
- Грабил я, селяне. Каждого из вас обворовал. Деньги ваши себе присваивал: кому с торгового куша не додавал, у кого в городище по своим ценам его зерно продавал, а от него истинную то цену скрывал. Сосед мой Лей, помнишь, как я твой мёд в столицу возил, пять годков тому… Ты всё в толк взять не мог, как в неурожайный год такие цены на мёд низкие. Так я тебе тогда не все деньги вернул. Так то вот.
Юркий старикашка Лей, у которого рот, казалось, никогда не умолкал, по-рыбьи, немо уставился на соседа. Староста тем часом продолжил:
- Началось то всё как-то само собой. Поначалу у меня и мыслей то таких не было. Хотелось всё сделать как для всех лучше.
- А получилось-то как для себя. – до Лея, наконец, дошло, что его обманули и теперь мужика понесло. - Ты, выходит, грабанул меня? Я, выходит, спину гнул, а ты деньгу себе в суму сунул? Ах, ты, морда …
Лей хотел, было, схватить старосту за грудки, да старикашку быстренько утихомирили: больно селянам хотелось до конца выслушать столь нежданную новину. Однако со стороны обворованного пасечника ещё неоднократно доносились матюки в адрес старосты. Тот же, не обращая внимания на соседа, продолжил исповедь:
- Сошёл то я с Пути Истинного, когда ратовище началось, и мужиков наших, по Высшему Приказу, в ратницу скликать начали. Сысой, - обратился староста к одному из односельчан. – Ты, конечно, помнишь, когда сына твоего забирали, ты пришёл ко мне ночью, деньги давал, чтобы я умилостивил приказных в столице…
Сысой схватился за сердце, предчувствуя, как старая рана вновь заныла острой, неутихающей болью.
- Помнишь, - прохрипел староста. - кто ж такое забудет. Жаль сынка твоего, в бою не погиб, так в реке утоп, царствие ему небесное. Оно то видишь, как воля Божья раскинулась. Только не давал я приказным денег, так договорился. Вот тогда, в первый раз деньги, чужим хребтом заработанные, себе то и присвоил. В первый раз завсегда тяжельше. Долго мне эти деньги руки жгли. Пока не избавился от них, не потратил. А как они ушли – новые понадобились. Вот так и покатилось. По первости трусил, всё думал: вдруг, кто прознает? А после храбрости набрался, в силу вошёл. Да вот, как видно, вправду говорят, сколько верёвочке не виться…
- А ещё сосед, твою мать… - никак не мог успокоиться Лей.
- Ты что же это, Слов, и мои деньги себе брал? – тихим шёпотом обратилась к старосте слепая Нея, вдова кузнеца Лола, которая отказалась видеть мир, когда узнала о том, как погиб её единственный сын Дон, один из лучших ратников села.
- И твои. – сокрушённо выдохнул староста.
- Грешны дела твои, господи. – наложили перста на грудь старики.
- В петлю его, выродка! – надрывал из-за людской стены глотку Лей.
Люди с возмущением принялись обсуждать услышанное.
Палач, из-под лобья, смотрел то на одних возмущённых селян, то на других. Желваки играли на скулах под упругой обветренной кожей Судебного Исполнителя. Долго играли. Слишком долго. Наконец, правая рука Стража Закона медленно поднялась, и колокол вновь оглушил майдан:
- Спасибо, тебе, староста. Действительно, было что послушать. Только особого греха я так и не увидел. – толпа возроптала, но Палач на ропот не обратил никакого внимания. - Лей! – Судебный Исполнитель нашёл взглядом пасечника. – А ты бы остался святым, если бы занимал его место? Если так - у тебя будет возможность это проверить. Только помни – мой топор будет висеть и над твоей головой. – Палач окинул толпу взглядом. - А, может, кто другой из вас смог бы сдержаться от лёгкой наживы? – народ молчал. – Что-то с трудом мне в это верится. – усмехнулся Палач, - До сей поры ещё никому подобное не удалось. Только, одни брали меньше, другие больше, одни попались, другие нет. Но в душе то у каждого осталась та гнильца, которая именуется жадностью. И никто ещё сию гнильцу не смог побороть в себе. Потому, как она сама приходит к тебе, с твоим рождением. И уходит из мира вместе с тобой. Как чума. А болезнь нельзя назвать грехом. Моё слово – закон! Встань, старик, не тебе сегодня ложиться под мой топор.
Староста медленно поднялся с колен и, еле перебирая непослушные ноги, поплёлся к своему дому.
Палач снова посмотрел на небо:
- Время приближается к полудню. А грешника мне так и не нашли.
После ухода старика селяне заметно притихли: если воровство не является грехом, то что же ещё можно назвать преступлением?
- А ты чё ж молчишь, подстилка кобелячья? – резкий выкрик всколыхнул толпу. То голосила Авга, баба сварливая и известная диким норовом. Бог то красотой её обидел, но зато голосину подарил, что надо. – Как с мужиком моим шашни крутить по стогам да овинам, так мастерица, а как грех на себя взять, так морду воротим!
Мужики в толпе рассмеялись. Дело было всем известное: муж Авги, Кор, тайком, как ему казалось, встречался с вдовой Яной, бывшей подругой Авги. Смех мужиков подзадорил женщину, а потому Авга заголосила ещё сильнее:
- Давай, выходь. Сказывай, хорошо ль тебе с моим то было палати делить? Аль Писание, блудница, забыла? Так я тебе его напомню, когда колодку из-под ног выбивать стану.
- Да будет тебе. – мрачно присадил жену Кор. – Нечего перед народом срамить.
- Да было бы чего срамить. – взбеленилась баба пуще прежнего. – Гляньте на него. На меня залезть – у него силов нет, а за соседский плетень каждое утро - шасть!
Палач еле заметно усмехнулся. Из людской массы вышла немолодая, но по-прежнему красивая женщина. Даже чёрный плат, скрывавший её волосы, не мог омрачить очарование крестьянки. Она низко поклонилась всем в ноги:
- Не знаю, что сказать вам, селяне. Только греха на мне нет.
- Ах, ты, курва! – пуще прежнего заверещала Авга.
А народ уже заинтересовался новой новиной.
- А ты и впрямь, Яна, расскажи, как с Кором кувыркалась. – послышался из толпы чей-то ехидный голос. Его поддержали:
- Расскажи, верно ль, что у него сено мягкое?
- А может на травке, в лесу енто дело соображали? Оно, говорят, на травке сподручнее.
Послышался мужской гогот.
Яна обвела всех взглядом, выждала, пока толпа не спокоится, и, неожиданно звонко и громко спросила:
- Кто спрашивает, как это было? А? Уж не ты ли, Лол? Тот самый Лол, который хотел меня ссильнячать два лета тому назад? Что глаза прячешь? А ты, Ун, что примолк? Или забыл, как на гумно меня тащил. Всё наговаривал, мол, Дия твоя тебе осточертела, лучше с бревном миловаться, чем с ней. Мне брехать или молчать нужды нет: под палачом на коленях стою. И не вам, кобелям, судить меня. А вот вы, бабоньки, простите меня, заблудшую. Ведь не с радости то загуляла я. А с горя моего, бабьего. Дядька Сысой, староста Рада, сына твоего вспомнил. А ведь мы одружиться с ним хотели. Венок я ему сплела. Да только вода студёная забрала его от меня. И старалась верной остаться, да разве ж от мёртвого ребёнка понесёшь? Вот и попробовала немного женской радости. Да не к добру она сталась. И дитя не родилось, и вам жизнь попортила. Так что, судите меня.
Тишина ответила ей.
- Ступай. И на тебе я греха не вижу. Сама ты себя наказала, большего я для тебя сделать не смогу. – Палач снова ударил в колокол. – Мало часу осталось, селяне. Очень мало.
- Так может, подскажешь, Судебный Исполнитель, где искать то. – Сысой стянул с головы треух. – Ежели воровство не грех, и прелюбодейство також, то что же ты Грехом считаешь?
- Я знаю!
Голос всех переполошил. И иначе не могло быть. Да и кто в селе с уважением не относился к кузнецу Молу, мужику огромного роста и телосложения, острого ума и едкого слова.
- Ну, Мол, растолкуй нам, что значит Грех, и кто из нас грешен.
- А ты, Лей, зубы не скаль, не ровен час - потеряешь. – кузнец вышел в центр майдана. – Стало быть, пришёл час, о котором мне говорил Лот.
Детвора переглянулась, замерла: о Лоте они слышали много разного, и всегда он в тех сказаниях героем выходил из сражений. Воин Лот погиб в последнюю ратницу, и о его геройских делах уже не одну песню сложили.
Кузнец прокашлялся. С молотом привык он дружить, а не со словом. Потому тяжко было речь свою начать.
- Ну, - снова не сдержался Лей, - Чего молчишь? Чего Лот то тебе глаголил?
Кузнец вторично прокашлялся.
- А сказал он мне: настанет время, и придётся моему языку открыть тайну позора моего. Видимо, час этот пришёл. Что ж, слушайте. – кузнец перекрестился и начал свой рассказ. – В дозор нас послал в ночь Лот. Ведомым он нашим был, ну а мы, стало быть, у него в подчинении находились. Темень стояла жуткая, безлунная. Каждый шорох, каждый треск сучка не давал нам спокою. И вдруг видим: на поляне, в лунном свете, тень белая по земле стелется. Будто туман по воздуху к нам приближается. Только, то не туман был, а молоко. Густое – густое. И меняется постоянно. То зверем ползёт, то человеком вышагивает. Замерли мы, как вкопанные: не знаем, что делать. Пойти доложить Лоту: а вдруг засмеют. И подойти, проверить боимся. Словом, пока гадали, как лучше поступить, ворог наш дозор со всех сторон то и обступил. Двоих, тех, что были со мной, убили сразу. Меня в живых оставили, чтобы показал я дорогу к лагерю. За это жизнь обещали.
Кузнец замолчал.
- И что дальше было? – голос Кора разрезал тишину на двое.
- Как видите, слово они своё сдержали. А Лота сожгли живым на следующее утро. Меня специально перед ним поставили, чтобы видел он, благодаря кому смерть принял. Вот тогда он мне и сказал о дне сегодняшнем.
Кузнец тяжело рухнул на колени. Теперь над селом нависла полная тишина. Такого никто не мог ожидать: чтобы в родной деревне завёлся Изменник. Кузнец ещё пытался подползти к людям, но те отходили от него, как от чумного, и вскоре стоявшие в первых рядах увидели невероятное: кузнец плакал.
- Не отдам его! – жена кузнеца бросилась в ноги Палача. – Всё сделаю, ноги твои целовать буду, только не трожь его.
- Встань. – Исполнитель Закона оттолкнул её ногой. – Любопытно село ваше: куда взором не кину – всюду поскудство. Да не ори, не трону я твоего лапотника, хотя следовало бы. Есть у вас птица поважнее его.
Солнце встало в зенит, и топор Палача обжигающим бликом ослепил крестьян. Правая рука Судебного Исполнителя поднялась и указала на мальчишку лет тринадцати, рыжего, худющего, в штопаных и перештопаных штанах и донельзя застиранной рубахе.
- Вот ваш главный грешник.
- Да ты что, ирод, - встрепенулась бабка Агафа у которой жил пацанёнок, - Он жешь дятё! Нашёл грешника, детоубийца. На пастушонка весь гнев вылить хочешь?
Палач взял в руки топор:
- Говоришь, чист он? А песни разгульные кто сочинял, когда скотину вашу пас? Вирши то эти крамольные до самой столицы дошли, до ушей княжеских. И по тюрьмам их поют, и за свадебным застольем. А поётся то в них о князе да дружине его, и о том, будто власть его не от Всевышнего. – Палач повернулся к кузнецу, - Твоя измена ничто в сравнении с тем, что выдумывает этот пострел. Всей окраине задурманил голову. И не дознались бы, кто из вашей деревни столь голосистый, кабы не его рыжьё. Вот когда солнышко, о котором ты так звонко пел, предало тебя. – последние слова относились к мальчишке. - Что ж, полдень настал, время истекло. Грешник, как вижу, не наказан, и я, решением Высшего Суда…
В толпе раздались вой и крики. Кто вытолкнул к ногам Палача пастушонка, Слуга Закона не заметил, но настроение толпы он уже ощутил.
Мальчишка споткнулся, упал на землю. Однако в его глазах стояли не слёзы, а презрение и… любопытство. Он ещё не мог поверить в то, что за какие-то песни, которые сами собой, тайным, непонятым образом, складывались у него в голове, могут казнить человека.
Судебный Исполнитель поднял топор и осторожно положил его себе на плечё:
- Страшно?
Мальчонка качнул головой: нет.
- Значит, дурак, ежели не страшно. – и Палач повернулся к селянам. - Даю ещё немного часу. – и указал на лежащий у дороги камень. – Пока моя тень не коснётся его.
Первый, робкий, камень угодил мальчишке в руку. Тот сморщился от боли:
- Дядька Кор, ты чего?
Но следующий булыжник ударил в висок. Мальчонка, как подкошенный, рухнул в грязь. Камни и катыши грязи падали на его бесчувственное тело, постепенно покрывая страшным панцирем.
Палач вновь завернул топор в мешковину:
- И не вздумайте похоронить его на своём кладовище.
Но эти слова улетели в пустоту: селяне, увидев, что сотворили, бросились по своим хатам. На майдане никого не осталось. Судебный Исполнитель усмехнулся и направился к двери дома, в котором жил староста, за плетнём которого выла собака….....