Исключили из Союза художников

мемуар

Есть немало людей которых интересует почему я утрачиваю связь с ОООНСХУ (Одесская областная организация национального Союза художников Украины). Ответ мне подсказала жена и он универсально простой – это мое личное дело… Разумеется личное, но решил объясниться. Так, в случаях уместных для комментария, решил отвечать: с некоторых пор меня перестала устраивать деятельность этой организации. Разумеется мои мнения субъективны, однако, информативны. Имена упомянутых лиц не изменены, допускаю некоторые ошибки по срокам и датам… Этот текст нужен для внуков, а может и правнуков, потому что жена, дети, да и многие коллеги прекрасно понимают что произошло: скажем внука Артемия будет интересовать почему его дедушка Саша заслуженный художник Украины, а дедушку Борю исключили из Союза художников…

Первый опыт противоречий с членами Союза художников в областной организации возник в период Перестройки, распада СССР, когда я, Олег Недошитко, Василий Рябченко и еще некоторые художники, выступая на собраниях ОООНСХУ, предлагали создать на базе областной организации Союза художников и художественного фонда закрытое акционерное общество, акционерами которого являлись бы только члены Союза, что не позволило бы разным аферистам и проходимцам распродавать очень большое тогда имущество, имитируя банкротства или просто раскрадывать средства. Художники старшего поколения тогда были в растерянности, а им и пытались закулисные деловары и те, кто надеялся все прихватить, внушить, что как раз мы и хотим передать все активы каким-то бандитам. В то время я еще не представлял кто ведет борьбу против нас.

Даже популярную, в то время на местном телевидении, доморощенную журналистку и культуролога Викторию Маляренко, объявившую себя Уттой Кильтер, с которой мы практически дружили несколько лет, привлекли к компроментации меня. Виктория взяла у меня огромное интервью в холле дворца моряков, где тогда проходили собрания Союза. Интервью было таким продолжительным и дотошным, что я даже устал просто задумываться над ответами, пытался даже хохмить и мучительно хотел курить. Съемку вел муж Вики Виктор Маляренко, очень интеллигентный творческий человек, сделавший множество фантазийных хроник моей творческой и семейной жизни с массой операторских новаций и трюков.

Так вот: очень большой объем видеоинформации о проблематике Союза художников в новых экономических условиях превратился в крошечный, показанный на 7-м канале местного ТВ, эпизод, где на вопрос Вики «что сегодня представляет из себя, на мой взгляд, Союз художников?» я даю категорический ответ «болото».

Это нельзя считать нарезкой или монтажом – это когда из контекста вырвано, а когда выбрано одно-единственное таки сказанное мной слово… Это просто подстава! Зачем?

В то время Вика работала на местном канале телевидения под патронатом Феликса Кохрихта и ничего не могло произойти без ведома этого высокоорганизованного, педантичного, осторожного до мании преследования журналиста, коллекционера с маской ироничной улыбки при напряженной тревожности во взгляде. Я не могу винить в этом происшествии Вику, которая просто попала под редактуру Феликса, но я не понимал зачем это нужно ему.

Я очень уважал Феликса и считал его «своим» человеком, прежде всего потому, что он хвалил мои картины на принятых в то время обсуждениях молодежных выставок, в эпоху правления председателя Копьева и это меня окрыляло.

Был у него дома, где Феликс представил меня своей прекрасной, необыкновенно вежливой, внимательной, предупредительной супруге, так же с тревожным вниманием во взгляде. Феликс показал мне свою потрясающую коллекцию нонконформизма и конечно у меня зародилось, запрограммированное им, желание внедрить что-то из своих произведений в эту коллекцию, разумеется, в виде подарка. Я сообщил удовлетворенным супругам Кохрихт скромно о том, что пересмотрю свои работы и что-нибудь обязательно подарю… Пересмотрев свои, немногочисленные тогда, произведения я почувствовал стыд от того что не нахожу у себя ничего достойного для вклада в великую коллекцию Кохрихта и решив, что сделаю что-нибудь стоящее или предложу самому Феликсу выбрать что-нибудь у меня и обязательно подарю… но так ничего и не подарил. Возможно это разозлило или обидело Феликса, но, на мой взгляд он слишком цивилизованный человек, чтобы так мстить, скорее всего он выполнял информационную поддержку группе лиц пытавшихся в то время «заселить» правление Союза по программе КГБ, где был, даже, известный многим и мне, уполномоченный по делам художников. Несколько авторитетных для меня художников, например карикатурист и коллега по ОПХОКу Виктор Южный, уверяли, что у Кохрихта все всегда так хорошо именно потому, что он оказывает услуги службам госбезопасности, а тогда, для меня, это было патриотично и романтично. Удивительно другое: зачем гебистам нужно было поддерживать «мамаев» которые уже тогда начали все прибирать к рукам в Союзе художников, которые всеми признавались нациками?

Когда я вступал в 1987 году в молодежное объединение Союза художников СССР о группе творческого объединения «Мамай» я еще ничего не знал, но знал большинство художников входивших в эту группу как интересных, оригинальных и прославленных. Когда через год я стал членом живописной секции собственно Союза художников СССР я уже немало слышал о том что группа создавалась как неформальное объединение монументалистов, а теперь просто любителей абстракции, что идеологами группы являются часто ездивший в ФРГ Маринюк и живущий в ФРГ Стрельников при формальном руководстве группой Владимире Цюпко.

Председателем Правления Союза художников в то время, когда проводились частые собрания где мы упрямо ставили вопросы собственности, был Николай Митрофанович Вылкун, он же, и в то же время, председатель Правления Союза театральных деятелей, которого я знал как члена областного худсовета по ОПХОКу, как прекрасного художника и которого, неожиданно для него самого, к руководству Союза художников привели художники творческого объединения «Мамай».

Все ахнули от такой заказной инсинуации подготовленной на 7-ом канале, которая искажала происходившее в нашей организации: художники, представлявшие варианты защиты собственников (художников) немалого имущества от разорения, представлялись горлопанами ничего не сделавшими для организации, но стремящихся затащить ее в сомнительную историю и даже авантюру. Пошли осуждающие нас разговоры и даже предложения о исключении нас из Союза. Вылкун тогда же с трибуны заявил как-то, что я мажор, что мой отец работник прокуратуры и покрывает мои «делишки». В перерыве очередного собрания Союза я спросил Вылкуна о том знает ли он моего отца, знает ли он в какой прокуратуре работает мой отец и какие мои «делишки» он имеет в виду. Вылкун не то что испугался, а скорее смутился и заявил, что ему «вставили» эту информацию и он сожалеет что включил «это» в свое выступление. Кто «вставил» Вылкуну эту инфу для меня не было вопросом – подбирающие все в Союзе к своим рукам «мамаи». В дальнейшем с Вылкуном у нас хорошие отношения – при случайных встречах здороваемся, иногда беседуем и мое уважение к нему как к художнику только растет.

Тогда же владелица галереи АРТИС, опять же моя коллега по ОПХОКу, искусствовед Африканова, которую я, будучи секретарем комитета комсомола комбината, не позволил руководству уволить по сокращению штатов, жена графика Межевчука, вдруг сделала в Правлении Союза заявление, что я, мой отец и предприниматель, владелец кооператива Барс, хотим захватить помещение ее галереи на улице Пушкинская, угол Большая Арнаутская.

Действительно хозяин Барса, человек бандитской, борцовской внешности, с короткой стрижкой «Ежик», по имени Николай, владел этим помещением и сдал его в аренду Африкановой. Меня и моего отца приплели к этому делу, как подельников Николая, хозяина Барса, чтобы мы начали оправдываться и, в доказательство своей лояльности, встали на сторону Африкановой, которая как раз и занималась отъемом помещения у Барса.

Папа тогда сказал мне, что они хотят таким образом вынудить его действовать на их стороне против Барса, но он не позволит собой манипулировать, а если они позволят себе документированные обвинения в его адрес (письма в инстанции, статьи в прессе) – привлечет их к ответственности. «Их» - это Африканову и поддержавшее ее Правление Союза куда входили, в основном, «мамаи» и их ставленники.

Моя жена, решив побороться за мою честь, обратилась в Правление Союза с заявлением о проведении разбирательства в связи с распространением Африкановой лжи против меня и с требованием обязать ее принести публичные извинения. И не просто падала заявление в Правление, а и пришла на заседание Правления и выступила там, простодушно заявив, что знает от некоторых членов Союза, что какие-то «цюпкисты» ненавидят ее мужа и порочат мои честь и достоинство. После такого объявления вскочил формальный лидер объединения «Мамай» монументалист Цюпко и заревел, потребовал указать ему тех художников, которые посмели его оболгать и он набьет им морды и что у него нет ко мне претензий. Моя женушка перепугалась, но ответила, что его агрессивность лишает ее возможности назвать этих людей.

Тогда Правление приняло решение обязать Африканову принести мне публичные извинения за лживые обвинения, что она и не выполнила.

В эти же дни Вика (Ута) обращается к Василию Рябченко с просьбой дать интервью по тай же проблематике, что и со мной, но Василий, помня о моем грустном опыте, издевательски обставляет это условием – все материалы к эфиру им утверждаются и копии всех материалов видео передаются ему на хранение. На удивление Вики он ответил, что не хочет быть, как я, жертвой инсинуаций. Вика не стала делать интервью с Рябченко на таких условиях. Василий посмеивался…

В двухтысячном году секретарь Правления СХ предложила мне занять мастерскую оставшуюся после умершего художника на ул. Ясная в районе театра музкомедии в двух кварталах от моего дома, сказав, что нужно только договориться с вдовой о компенсации. Я договорился: заплатил деньги и, получив ключи, отравился смотреть мастерскую.

Меня что-то тревожило и я опасался что мастерская окажется загаженным убитым помещением, но… Мастерская была в прекрасном старинном доме с мраморными лестницами в мансарде куда можно попасть по главной лестнице и с черного хода, где стояли огромные пластиковые баки с запасом воды жильцом нижних этажей.

Мастерской оказалась квартирка в три комнаты с кухней и всеми удобствами, с коридором и выходом на огромную галерею под фонарем над лестничным атриумом.

Мастерская была завалена старой мебелью, мольбертами, картинами, рисунками и художественными материалами. У меня было ощущение, что я попал на съемки фильма о рождественской сказке.

Я не мог поверить что моя первая мастерская от Союза эта чудесная сказка. У меня к тому времени было, в разное время, три мастерские, но они были от ОПХОКа и не шли ни в какое сравнение с этой... В то же время у меня была еще частная мастерская, которую мы очень любили в семье, в «двух шагах» от Грековки, где учились мои дети – большая дворовая комната в коммуне в два окна, бельэтаж, в пятом номере на Преображенской, напротив экономического университета. Я любил эту мастерскую и когда говорил кому-нибудь о своей мастерской, обязательно добавлял, что мастерская в доме который есть на всех лоциях, с действующим маяком на крыше.

И правильно что я не мог поверить в такое счастье потому что Правление, решая вопросы распределения мастерских, распределило эту сказочную мастерскую Василию Гончарову, которого я знал, конечно же, по ОПХОКУ, где он служил секретарем парткома и который вступил в Союз позже меня, но входил в творческое объединение «Мамай».

Я встретился с Василием, рассказал ему всю историю с этой мастерской, включая денежную компенсацию вдове, но Вася, тревожно на меня поглядывая, со всей решимостью, заявил «Ничего не знаю и знать не хочу! Мне распределили мастерскую – и больше ничего не знаю!»

Секретарь Союза тяжело вздохнула и пожала плечами – эта огромная черноволосая женщина, которая не боялась никого и ничего, до конца своей жизни избегала смотреть мне в глаза и не могла со мной разговаривать – но ее-то я как раз ни в чем и не обвинял.

К удивлению я не очень-то и переживал: я просто и не верил, что мне может достаться такая чудесная мастерская от Союза. Я просто как проснулся без особого сожаления что чудесный сон кончился. А вот денег мне жаль. Конечно к вдове я не мог пойти с просьбой вернуть деньги, а Василий Гончаров занял такую позицию – ну что тут поделаешь…

В эпоху правления Александра Князика и Адольфа Лозы, у которых была мощная поддержка всех ветвей власти,
в Союзе вроде как все было спокойно. Князик выполнял, похоже, все существующие в городе заказы, а Лоза умудрился решить вопрос приватизации принадлежащих городу помещений особо заслуженными художниками.

К концу правления Адольфа Лозы художник Владимир Кабаченко обозначил себя оппозицией Председателю: говорил о нем и с ним дерзко, оскорбительно и по-хамски. Я, в то время, был совершенно лоялен руководству и позиция Кабаченко меня шокировала, но скоро, а именно вначале отчетно-выборной компании все прояснилось – Каба, как его называли сверстники и однокашники по Грековке, выдвигался в председатели правления ОООНСХУ и двигали его «Мамаи». Адольф Лоза был мной очень уважаем как прекрасный, преданный искусству художник и великий, по Грековке, преподаватель, но идея что председателем может стать художник моего «призыва» мне нравилась. Несколько поколебавшись – очень мне не нравилось что за ним стояли «Мамаи», я проголосовал за Кабаченко.

Каба стал председателем правления и первое время частенько говорил демонстративно на украинском языке чего раньше за ним не замечалось. Особенно этому не удивлялись, но отмечали.

Иногда по утрам мы встречались с Кабаченко на троллейбусной остановке между нашими домами (он жил в первом номере Большой Арнаутской, а я во втором) и вместе доезжали на «двойке» до площади Мартыновского или уже Греческой, к тому времени. Разговаривали. Володя, видимо предполагая, что я могу активно противодействовать его руководству организацией, предложил мне стать его партнером и возглавить такую организацию как художественный фонд. Я был не готов к такому предложению и взял таймаут на осмысление. Я посоветовался с женой, которая училась с Кабой на одном потоке в Грековке, хорошо его знала и имела очень четкие представления о нем. Мы решили, что это подстава от «Мамаев». Во-первых они таким образом, прими я это предложение, нейтрализуют меня как оппонента, а во-вторых, когда я запутаюсь в хозяйственных делах, они меня просто «посадят» как нерадивого хозяйственника, как вора, как преступника… Я отказался под предлогом важности для меня работы в Одесском Доме ученых где я очень успешно вел первый в Украине авторский курс «Дизайн интерьера».

Решил я использовать сложившуюся ситуацию с новым Председателем для получения творческой мастерской от Союза художников и написал заявление. Каба отнесся к просьбе благосклонно и мне дали мастерскую на ул. Зоопарковой.

На 4-й станции Большого Фонтана, стоит 4-х этажное здание художественного фонда постройки 70-х годов с прекрасными мастерскими. Мне дали лучшую мастерскую в этом здании. На 2-м этаже над входом комната 42 кв\метра на Север с лоджией во всю стену не требующая ремонта с приличным паркетным полом. Единственная проблема – лоджия забита строительным хламом. В то время у меня был автомобиль форд Сиерра и добираться до новой мастерской было очень легко и приятно.

В то же время я закончил дизайн городского особняка одного магната и мой прораб Женя, из Приднестровья, остался без дел и я предложил ему сделать ремонт моей новой мастерской, а за это время, глядишь, появятся новые заказы. Женя охотно согласился, обошел все мастерские и даже арендаторов которые занимали 1-й и 4-й этажи, и наскреб себе работы на несколько месяцев.

К ремонту моей мастерской Женя отнесся ооочень предвзято и страстно: он все делал не просто на совесть, а с любовью… Вытянул потолки в идеальную плоскость, все стены покрыл декоративной штукатуркой, покрыл лаком пол и даже установил студийное освещение с экранами в виде зонтов из светоотражающей ткани. Уверен, что это была лучшая мастерская не только в художественном фонде и точно входила в двадцатку лучших мастерских в Союзе художников Одессы. Мне это ничего не стоило – просто Женя все время ремонта жил в этой мастерской. Женя остался жить в этой мастерской и закончив у меня ремонт. Он водил в мою мастерскую арендаторов, предлагал декоративную штукатурку, как у меня и другие образцы. Женя зацепился за мою мастерскую на долгих два года и даже на лето привозил жену с дочкой.

Я привез на Зоопарковую бэушный мольберт, но так ничего в этой мастерской и не написал. Стоило мне приехать в мастерские худфонда как находящиеся там художники собирались в моей мастерской чтобы обсудить создание и жизнедеятельность нового творческого объединения художников базировавшихся на 4-й фонтана в мастерских худфонда, которое мы назвали «Зоопарк» под председательством графика Анатолия Кравченко, я же был избран ответственным секретарем так как лучше всех проводил собрания и вел протокол.

Я сдружился с председателем художественного фонда очень интилигентным человеком по имени Олег, который мечтал сдать все что можно из помещений Союза в аренду, организовать кой-какое полимерное производство к чему его и подталкивало Правление. Противоречие между его планами и Правлением выглядело так: Олег хотел развиваться и зарабатывать, а Правление требовало денег либо от аренды, либо от продажи имущества и срочно.

Между нашим объединением «Зоопарк» и Олегом с Правлением так же возникли противоречия – Олег получил приказ: оставить мастерские только на 2-м этаже, а все остальное сдать в аренду. Художники «Зоопарка» боролись за то, чтобы здание, построенное на деньги художников, как мастерские, было передано художникам именно под мастерские. Мы понимали что деньги от продажи или аренды наших мастерских уйдут руководству а художники останутся без мастерских и без денег.

Протестные собрания проходили не только на Зоопарковой, они проходили повсюду потому что художников возмущенных стремлением нового руководства все сдать в аренду или продать, а в конечном счете продать все, становилось все больше. Руководство насаждало психоз с воплями «Мы все теряем!», «Надо срочно хоть что-нибудь продать или заберут даром!». Я умудрялся посещать почти все собрания и на всех воззваниях к местным и центральным властям, Киевскому руководству Союза художников, к Верховной Раде, кабмину стояла моя подпись.

Однажды стало известно что директора худфонда Олега избил Каба нанеся ему тяжкие телесные с повреждением черепной коробки. Нас с Кравченко обуяла мания преследования ибо на заседаниях Правлении обсуждались вопросы нейтрализации оппонентов, куда меня внесли в первую десятку. Олег подавал в суд на Правление и на Кабаченко, а мы с Кравченко ходили в СБУ в поисках защиты…

Олег вскоре пропал, а директором худфонда стал мой большой друг еще со времен ОПХОКа, председатель Союза маринистов Одессы, макетчик и очень юридически подкованный человек Александр Геращенко.

Саша делал все спокойно и рассудительно, просчитывая на много ходов вперед. Алчущих денег в Правлении Одесской организации он посадил на тощий лимит, зато основную часть доходов делил с Киевским руководством. Саша нашел время и встретился со мной в моей частной мастерской на Екатерининской. С дружеской улыбкой он все разложил по полочкам: не митинговать, не критиковать и вообще сосредоточиться на том чем должен заниматься художник – картины писать. В случае лояльности обещал и деньги и помощь в популяризации, а в случае противодействия – потерю мастерской, исключение из Союза, а не подействует, так проблемы с милицией. Проблемы с милицией он обрисовал в виде двух примеров, когда людей «закрывали» за постановочные правонарушения и отпускали только за выкуп. Я обещал подумать, но продолжил участие в оппозиционной деятельности. А зря…

Очень скоро нарисовался значительный долг за мою мастерскую на Зоопарковой, который я не признал, а за отказ погасить вымышленный долг и за проживание в производственной мастерской посторонних (прораб Женя делал ремонты и жил на Зоопарковой) меня этой мастерской лишили. Я как-то приехал, а на двери уже другой замок и соседи мне рассказали, что в этой мастерской уже поселился пожилой художник, инвалид, участник войны Людвик – я даже свой мольберт не вывез.

Из Союза художников меня исключили вместе Василием Рябченко. Вася убедил меня подавать апелляцию в республиканскую организацию и нас очень скоро восстановили в Союзе художников.

Дальнейших карательных действий в отношении недовольных не было потому что оппозиция в ужасе от репрессий рассосалась.

Долго шли тяжбы Правления Одесской организации с Александром Геращенко и как-то Саша остановил меня на Дерибасовской и сделал несколько попыток объяснить что происходит, но я каждый раз его останавливал словами: «Саша, извини, но меня совершенно не интересуют твои отношения с Союзом».

Близилась очередная отчетно-выборная компания и всем было очевидно, что на второй срок Кабу не выберут, Неожиданно, накануне отчетно-выборного собрания, позвонил Сергей Савченко из «Мамаев» и проникновенно-дружеским тоном просил голосовать за их кандидата на пост Председателя главного художника Ильичевска Анатолия Горбенко, как очень деятельного и ответственного человека с огромным опытом административно-руководящей работы. Я не был тогда еще знаком с Горбенко, но ответил, что пусть будет Горбенко – только бы не Каба и так оно и произошло.

Горбенко оказался пожилым человеком поджарой комплекции который действительно уделял очень много времени общественной деятельности и практически ежедневно приезжал в Одессу из Ильичевска. Он запустил несколько проектов с меценатами от «Мамаев». Сделал хороший ремонт в выставочном зале в «стекляшке», как называют выставочный зал Союза на Торговой улице, рассчитавшись картинами, которые художники дарили. Я так же принес свою картину, которая была на нескольких официальных выставках и подарил. Следующий проект представлял перепланировку и ремонт в офисе Союза художников на Греческой улице так же, как на Торговой, по схеме «картины за ремонт». Среди художников ходили слухи что стоимость якобы подаренных художниками картин существенно превосходит стоимость ремонтов, но я не поддерживал разговоры на эти темы. Я подарил картину и на этот проект Горбенко.

В эти времена я уже не рассчитывал на творческую мастерскую от Союза и довольствовался своей частной мастерской на «два Карла», как называли перекресток улиц Карла Маркса и Карла Либкнехта в советский период, а ныне это перекресток Греческой и Екатерининской, в квартале от офиса Союза и в двух кварталах от моего нынешнего дома. Эту мастерскую я уже делил с сыном, в котором пробудились амбиции художника. Сын закончил художественное училище им. М. Б. Грекова, известное в мире как Грековку с «красным дипломом» и с похвалой, вступил в молодежную секцию Союза художников и активно начал участвовать в выставочной деятельности.

В октябре 2010 случился у меня инфаркт и стал я инвалидом.

Жена отнесла в Правление Союза мое заявление на материальную помощь. Сразу при входе в офис Союза вывешен монументальный заламинированный благодарственный лист с указанием художников подаривших картины на ремонт выставочного зала и офиса Союза. Моей фамилии в списке нет, хотя я подарил одну картину на ремонт выставочного зала, а другую картину на ремонт офиса. Неприятно то как даже от такой мелкой пакости, а ведь есть люди которые в союзе выбирают людей кого нужно приподнять, отметить грамотой, званием, помочь с изданием каталога, а кого уязвить, обидеть… Жена, не долго думая, достает перманентный черный маркер и вписывает меня крупно первым под заголовок и такой обновленный мемориал висел еще несколько лет. Заявление на помощь у жены приняли, обещали решить и решили когда я вернулся из санатория домой, а дом мой в одном квартале с офисом Союза только со стороны улицы Пушкинской.

Прихожу я в Правление, благо Горбенко практически каждый день на месте, напоминаю насчет материальной помощи, Горбенко отвечает, что помощь выделили, но внесли в кассу в качестве моих членских взносов. Удивляюсь: какие взносы с инвалида? Я вступал в общественную организацию, где пенсионеры и инвалиды не платят членские взносы. Горбенко отвечает, что уже и пенсионеры и инвалиды, мол, должны платить взносы, по новому Уставу Союза. Предлагаю посмотреть этот новый Устав – нет его в натуре – где-то на утверждении.

Уже дома в интернете захожу на сайт НСХУ (национального Союза художников Украины): в структуре сайта Устав есть, а открываешь иконку – текста Устава и нет. Захожу на страничку НСХУ в Фейсбук, оставляю запрос: хочу, мол, с Уставом ознакомиться, дамочка присылает сообщение: «в Правлении своей областной организации посмотрите». Ясное дело, что дело темное.

Время идет и вот уже новая отчетно-выборная компания в ОООНСХУ близится и на собрании живописной секции опять выдвигают на новый срок Горбенко, а я не против, но, среди прочего вопрос о взносах и меня зачитывают среди должников. Короче, в отношении меня и, наверное не только меня, начата компания под названием «должник» - это когда тебя вносят в списки должников. Когда приходишь к бухгалтеру с корешками ордеров и доказываешь, что ты оплатил взносы, тебя успокаивают, мол, все нормально, маленькое недоразумение, но из списка должников не удаляют перманентно.

Три раза мне давали материальную помощь, которую, якобы, зачисляли в счет членских взносов, жена и я платили под кассовый ордер, а все равно «должник». Последний раз я оплатил взносы, дав деньги лично Горбенко, когда он выдавал мне мой экземпляр юбилейного каталога «75 лет ОООНСХУ», а компания «должник» только набирает обороты. Директор Грековки, где я работаю с 2007 года, Ольга Космина мне заявляет, что Горбенко просил передать чтобы я заплатил взносы, коллега по Грековке Борис Белов показывает списки должников-художников из числа преподавателей училища и даже на профсоюзном собрании училища выступает о том что есть, мол, преподаватели, которые не хотят платить членские взносы в Союз художников. В общем как Паниковского подсылали к Корейко с безумным видом требовать «дай миллион», так началась травля с моими пропадающими членскими взносами.

В последний раз в Грековке, в конце учебного года, выхожу из 13-й мастерской, а в коридоре, прислонившись к радиатору стоят директор и члены Союза главный методист Елена Главенчук и завуч Ирина Путейко. Директор меня информирует, о том, что Горбенко прислал письмо-уведомление о том, что меня исключили из Союза художников за неуплату членских взносов, на что я спокойно отвечаю: «это известие меня не огорчает». Смотрю на них – они в шоке от моей реакции.

Есть еще один план, связанный с Союзом художников, который объединяем меня с сыном – выставочный. В канун 75-летия ОООНСХУ Горбенко нашел средства для издания большого каталога, куда должны войти все художники нашей областной организации за 75 лет представленные одной работой. От каждого живущего брали по 200 гривен на издание, но это не отменяло цензуры в виде выставкома, который должен, якобы, обеспечить художественный «уровень».

Выставком проходил в галерее в офисе Союза на Греческой. Художников было много. Предложения от художников рассматривались быстро: художник передавал в зал к выставочной комиссии свою работу, там смотрели, голосовали и выглядывали, говорили «проходит» и брали работу следующего художника.

Мою картину взяли, а вот картину сына вернули со словами «не проходит»… Сын, итак суров, а тут мрачнеет, забирает свою картину и уходит – уходит из офиса, уходит из Союза. Свой уход из Союза сын оформляет сообщением на страничке ОООНСХУ в соцсетях в интернете. Во время защиты дипломов в Грековке, а сын уже и в училище начал преподавать, Горбенко, участвовавший в качестве председателя дипломной комиссии, произнес такие слова, обращаясь, видимо к сыну, мол, не надо обижаться, надо приносить новые картины на выставки. Сын осознанно, тщательно подбирал какой картиной себя представить в таком значительном юбилейном издании где он может оказаться вместе со мной, но «Мамаи» и прихваченное ими Правление решили иначе… Выставкой к этому юбилейному изданию работал два дня и жена, желая помочь сыну все-таки попасть в этот каталог, сама принесла уже несколько известных, апробированных выставками картин сына. Среди этих картин была даже каталожная, которая только что вернулась с международной выставки во Львове под патронатом НСХУ, но выставком каждую переданную им картину сына возвращал со словами «не проходит». Жена слышала как член выставкома Елена Гавдзинская сказала  : «…ну давайте хотя бы ради 200 гривен возьмем…», а член выставкома Нелли Княжковская отчиталась: «я и вчера за него не голосовала и сегодня не буду»…Нам с женой стало ясно, что наши недоброжелатели в Союзе решили нанести этот подлый удар по нам с сыном и не дать нам вместе оказаться в одном издании. С тех пор сын нам заявил, что Союз художников его больше не интересует и он просит с ним об этой организации не говорить. Сын часто участвует в разного уровня артпроектах, куда его приглашаю кураторы, как одесские, киевские, так и зарубежные, делает собственные проекты, но уже без ОООНСХУ.

Неожиданно подобные проблемы начались и у меня. На областную выставку абстрактного искусства под кураторством Савченко, роль которого в Правлении возрастает, не взяли мою картину, а кураторство Савченко обернулось тем, что весь центр экспозиции он завесил своими старыми работами. Было еще несколько попыток принять участие в выставках, но все чаще моикартины не брали с теми же формулировками «не проходит», «нет предложений» от выставкома. Последний раз в 2018 году, когда я решил отметить свое тридцатилетнее пребывание в Союзе художников, я принес две картины на выставку ко Дню художника в музей западного и восточного искусства. Не взяли ни одной. Я подошел к выставкому и предложил еще раз проголосовать мои картины и одна «прошла». Я сдал деньги секретарю на вернисаж, как участник, своей последней выставки в ОООНСХУ. С приятелями, из числа членов Союза, иногда в разговоре возникала тема такого подлого, обидного отношения, особенно когда не берут на выставки работы, но каждый раз вспоминаем слова рано ушедшего Саши Мирзина: «а зачем им украшать нашими картинами свои выставки?». Некоторые художники искренне разделяют возмущения таким положением дел в Союзе, но озвучивают свою позицию так; «если бы не мастерская (от Союза) – нафига мне этот Союз»…

Окончательно убедившись что в отношении меня ведется компания по выдавливанию из Союза я принял решение – «банкуйте», вы победили, я даю себя исключить и не буду восстанавливаться. Я не планирую больше никакого сотрудничества с этой общественной организацией, так же как и мой сын и, надеюсь, я объяснил причины.