В нагрудном кармашке

Усатый мужчина ходил взад - вперёд с потёртым жёлтым листом бумаги и зачитывал фамилии, глядя на молодых ребят, стоящих перед ним.
- Аверин!
- Я!
- Богданов!
- Я!
- Белкин!
- Я!
Генерал сделал небольшую паузу и, не прочитав фамилию сразу, поднял глаза на шеренгу.
- Джалиль?
- Я!
Бойкий мужчина шагнул вперед с сияющими глазами.
- Ты что ж довольный такой? Аль на танцы с подружкой идёшь?
- Почему ж с подружкой? На войну иду. Что ж грустить? 35 лет прожил, даст Бог, ещё столько же проживу.
Старый майор фыркнул. Не встречал он пока таких счастливых бойцов, идущих на гибель.
Вечером все сидели у костра, собрались, чтобы поговорить, поближе узнать друг друга, как ни как воевать вместе.
- Вижу вы, товарищи, ребята молодые, разве что Муса жизнь повидал. Так расскажи о себе. Семья, дети есть?
Муса сидел на большом поваленном стволе дуба и чинил карандаш маленьким перочинным ножичком. Он поглядел на майора, пожав плечами.
- Что говорить? Жена и детки есть. Сын и две дочки. Живём хорошо, далеко отсюда. Да что вы всё обо мне? Что в строю, что тут.
- Да среди Ивановых и Сидоровых когда ещё встретишь такого!
- Я в Российской империи родился, в Советском Союзе живу, тут же и умру. А Джалиль или Иванов, есть ли разница?
Командир усмехнулся, пригладил усы.
- Верно говоришь. А что за блокнот ты носишь с собой? Супруге полюбовные письма пишешь?
- Нет, отец, стихотворения про войну, чтоб дух укрепить и память оставить.
- Ты главное свои стишки страшные семье не посылай. Нечего им эти ужасы знать. Сердечки слабые, не выдержат.
Муса медленно покачал головой, взял блокнот и чиркнул пару строк заточенным грифелем. Долго сидел Муса, смотрел на огонь и думал о семье: о братьях, сёстрах, детях. Как они, где их искать после войны?
Наступила зима.
В тёмной землянке горела только одна лампа. Муса сидел за столом, постукивая карандашом, а перед ним - лист.
Один из сонных товарищей подсел к бойцу.
- Ты что не спишь?
Мужчина грозно взглянул на него, дёрнул головой, карандашом указал на лист, где было лишь пара слов.
- Ну вижу, что вдохновения нет. Так что теперь, всю ночь сидеть будешь? Вроде бить врага пришёл, а не словечки складывать, - недовольно фыркнул парень и взглянул на лист. - Это ещё что за каракули?
- Язык мой - татарский.
- А на русском писать умеешь?
- Умею, - недовольно бросив, сказал Джалиль.
- Вот и пиши. Только на русском, чтоб советским людям понятно было! А я, кстати, с Кубани...
И стал Смирнов рассказывать про всю свою родословную, от самой прабабки начал и невестой закончил. Рассказывал, как экзамены сдавал в школе, как выпускной отмечали, как добирался, какие песни пел с соседями в поезде. Муса слушал, почти не смотря на собеседника, все глядел в одну точку комнатушки и молчал. Когда Смирнов закончил свой долгий рассказ, то ожидал хоть малейшей реакции от Джалиля, но тот лишь кивнул.
- Ай…разговаривать с тобой! - однополчанин махнул рукой и лёг обратно на койку.
Наступило утро.
Смирнов открыл глаза и ахнул. На его подушке лежало два листа, исписанных мелким почерком знакомого. Мальчик сел и пробежал глазами по сочинению - здесь была описана вся его жизнь. Всё, что он смог рассказать, и всё в рифму!
Уже через полчаса вокруг Мусы собралась целая компания ребят.
- А про меня напишешь?
- Муса, батенька, напишите!
- А я из Волгограда.
Поэт ухмыльнулся и кивнул головой.
- Стишки понравились?
- Понравились, понравились! - пятнадцать голов кивали в такт, передавая друг другу трофей, подаренный Смирнову.
- Про всех напишу, вы только расскажите - а я напишу.

Летом фронт отправился на Любанскую операцию у деревни Мясной бор. Шёл жестокий кровопролитный бой. Но никто уже не боялся, у каждого, в нагрудном кармане, рядом с военным билетом лежал стих про родных, согревающий душу и придающий уверенность солдату.
Муса полз по сладкой траве, которая так и дурманила, рядом прилёг Антошка.
- Мус, ты скажи, а если прям сейчас убьют, что делать будешь?
- Прям сейчас не убьют…- мужчина исподлобья глядел на два выезжающих из леса танка.
- Ну представь убили, - не унимался мальчишка. – Ты куда, в рай или в ад попадёшь?
- Нет у нас ни рая, ни ада. Есть жизнь и смерть.
Битва началась. Многие были убиты, многие ранены. На поле лежало множество окровавленных тел, кто был в силах, прижимал к груди билет, убеждаясь, что он рядом, и его узнают родные, кто мог, полз к живым. Муса был одним из тех, кто еле дышал. Его ранило в грудь, он с жадностью глотал воздух, ища глазами хотя бы одного из знакомых.
- Муса! Муса! – мальчишка спешил к нему. – Ты как? Жив?
Мужчина, трясясь от боли и страха, кивнул. Красные пятна растекались по всей рубахе, которая и без того была в грязи, поту и земле. Антон положил его голову к себе на колени и стал перевязывать место ранения. Муса взглянул на него и протянул карандаш.
- С ума сошёл?
Муса пригрозил пальцем и постучал по нагрудному карману.
- Больной. – мальчик наспех обвязал грудь, взял карандаш в зубы и достал из кармана блокнот. – Пишу.
Вдохновленный взглянул на небо и продиктовал несколько строк, да так складно, что Антон решил промолчать от удивления и восторга.

Ещё много испытаний пришлось пройти Муса Джалиль прежде, чем закончился его жизненный путь. Но где бы ни был он, всегда в кармане лежала маленькая записная книжка, в которой каждый день рождались новые строчки - про солдат, матерей, генералов, детей.

Муса лежал на нарах в тюрьме Плётцензе и молчал. Рядом из угла в угол ходил его сосед. Сколько таких соседей он повидал за всю войну, но, кажется, этот должен был быть последним...
- Му, так нельзя. Надо выбираться, обманывать! Кувыркаться, но не сдаваться. Ты туда пойдёшь, а я за тобой выбегу и как прыгну на фюрера, - Андре нервничал, ему не хотелось терять уже такого дорогого ему человека.
Муса повернул голову на него, остальное тело даже не дрогнуло.
- Андре, дорогой, окажи услугу - успокойся. Представь, что где - то в Ленинграде лежит такой же Джалиль и ждёт своей казни. Не побежишь же ты к нему, не поможешь ничем.
- Не такой же! Нет такого же Джалиль в этом мире!
Дверь открылась. На пороге появился немец, при тусклом освещении его золотой зуб сверкнул так ярко, что смог осветить всю камеру.
- На выходь, - прикрикнул солдат на ломаном русском.
Муса встал, протянул товарищу записную книжку и улыбнулся во все тридцать два зуба.
- Если сам умру, так стихи не умрут.
Андре пожал руку великому поэту в его глазах и спрятал за пазухой книжку, смотря вслед уходящему Муса. Тот лишь насвистывал какую - то татарскую песню, сложив руки за спину.

25 августа 1944 года Муса Джалиль был казнён на гильотине в тюрьме Берлина.