Пламя. часть 5, глава 14 (фанфик)

Фанфик по мультсериалу "Мыши-рокеры с Марса"

Часть 5 "Форсаж - и вперёд"

14. Флейм никогда не опустит голову

Дроссель, с перебинтованной головой и плечом, лежал на койке в той части лазарета, что предназначалась для не слишком тяжело раненых, либо для идущих на поправку. Он считал, что уже мог бы и встать, но Линк запретил: сотрясение мозга, полученное в тот момент, когда его взрывной волной отбросило на камни, было довольно сильным. Врач в шутку посоветовал впредь беречь командирский ум от дальнейших встрясок, однако ван Драйву было отнюдь не до смеха. И не в том дело, что беспокоили рана и травмы. Просто очень уж невесело всё сложилось. Модо сидел на краю его койки слева, такой понурый, что от одного только вида (уж не говоря о том, что исходило от антенн) удавиться хотелось.
Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Дед погиб, Праймер вся искалечена и сильно мучается, бедняжка.
Рыжий дворянин пошевелился, не зная как поудобней улечься. Плечо болело, но как-либо сигнализировать об этом, пусть даже вздохом, было просто-напросто стыдно.
Ох, девочка! Ну как же так? Как он, Троттл ван Драйв допустил это? Ведь ему доверили ребёнка, а он не сумел защитить…
Командир! Провались ты в Меласову щель!
Парень, уже толком не разбирая, где его собственные угрызения совести, а где те, что терзали душу серого побратима, задумчиво произнёс:
- Праймер чем-то порадовать надо.
- Согласен, - вставил до того молча сидевший на другом краю койки Винни. Его тоже сильно задело за живое всё случившееся. Он даже балаболить не мог от нахлынувшей печали.
Модо лишь закивал, но так ничего и не вымолвил. А Дроссель продолжил, обращаясь к великану:
- Брат, я сказать хотел… Мне стыдно за мучения твоих племянников. Мои-то младшие братья и сестра все эти годы жили в хорошо оборудованном автономном бункере… Да, они тоже терпят определённые лишения, но… сам понимаешь. Это всего лишь некоторые неудобства. А здесь… Модо, я когда взглянул в первый раз на твоих мышат, думал, провалюсь на месте. Они же ничего не видели, кроме ужасов войны, ничего не ощущали, кроме голода, холода и блошиной чесотки. А чем они хуже княжеских детей? Да ничем! Они такие же дети… Я твою Праймер удивить хотел, порадовать… Брат, прости меня, а?
- Ты так говоришь, Дросс, как будто в чём-то виноват, - устало потирая глаза, промолвил Модо. – Благодари Богов, что твоим мальцам не довелось увидеть эту войну «во всей красе». Лично я могу этому только порадоваться.
- Ну, положим, моей прямой вины в этом, действительно, нет, - вздохнув, отозвался рыжий, - Но у нас, у ван Драйвов, это в крови – повышенное чувство ответственности и справедливости… Мой отец погиб и не запятнал свою честь ничем дурным, но наше сословие, оно и впрямь в ответе за многое. И за Марс, и за всех, кто погиб, и за тех, кто страдает теперь. Словом… - Дроссель на несколько секунд замолчал и, добившись того, чтоб побратимы на него воззрились со всем возможным вниманием, заговорил вновь, - Словом, я могу написать коменданту бункера, чтоб приняли всех твоих к себе.
Флейм некоторое время смотрел на него тяжёлым, пустым взглядом, а потом отвернулся. Трудно было понять, о чём он думал в тот момент и что чувствовал.
- Соглашайся, брат. Праймер уход нужен, которого здесь нет, сам понимаешь. Да и врачи там неплохие имеются. Там медблок не чета здешнему лазарету.
Модо молчал. Что-то в его душе боролось с чем-то, и на лице поочерёдно отражались все раздумья и сомнения, которые, казалось, вихрем кружились в больной от переживаний голове. Но спустя какое-то время, когда Дроссель хотел уже было высказать что-то ещё, серый великан, наконец, выдавил из себя короткий вопрос:
- Далеко этот бункер, брат?

***

Порадовать Праймер…
Модо Флейм знал лишь один способ сделать это, и потому, не медля больше, прямо из лазарета отправился в командный пункт, где чаще всего можно было найти Стокера.
Бурый мышь, отважно взваливший на свои плечи командование добровольческими отрядами Борцов за свободу Марса и ежедневно решавший неисчислимое количество самых разных проблем, был явно утомлён и немного взвинчен. Он, рассердившись на кого-то, кто чем-то не угодил ему перед самым приходом Модо, хотел уж было и того послать куда подальше. Но серый великан, не обратив никакого внимания на грозный взгляд и резкие слова командира, всё же поведал тому о цели своего визита. И решительность его окупилась сторицей: в усталых зелёных глазах Стокера, под густыми, хмуро нависшими тёмно-бурыми бровями, сверкнуло нечто, очень походившее на задор.
- Никогда не делал этого, Флейм, - ответил он, - но буду рад попробовать.

***

На Марсе, когда-то живом и цветущем, теперь почти всегда было холодно и пыльно. И всё же мыши выгадали такое время и подобрали такое место, где ветер задувал, но не сильно, а тусклое солнце хоть и слабо, но всё же могло хоть немного, но согреть. А ещё здесь росли несколько чахлых, но подающих надежду колючих кустов. Выбирать мышам не приходилось – хоть что-то выросло, и это великая радость и большое чудо. За робкой горно-пустынной порослью ухаживала молодая мышка с милым худеньким личиком и ярко-рыжей шерстью и волосами. На неё зарилась добрая половина всей повстанческой армии, в том числе и обладатель уникальной белой шерсти с просторов провинции Маринер, но приходилось сохранять серьёзность. Борцы за свободу собрались в этом месте для чрезвычайно важного дела.
На небольшом пятачке меж скал сошлись все младшие и старшие командиры, но так или иначе присутствовала вся армия: она сотнями пар глаз смотрела вниз с каменных уступов вокруг площадки. Стокер распорядился, чтоб присутствовали буквально все, кто не был занят патрулированием или дежурством в штабе, так как намечавшееся действо считал до чрезвычайности важным.
Командный состав выстроился слева от кустов, а справа стояли два молодых мыша-побратима, один из которых поддерживал второго, раненого; мышка, та самая, что вырастила здесь стойкую ко всему колючую зелень; вдова Флейм; доктор Линк и рядом с ними – забинтованная девочка на носилках, лежавших на длинной широкой лавке. Праймер накрыли как можно теплее и развернули к центру площадки здоровым ухом, чтобы юная мышка не пропустила ни слова.
Потому что там, в середине тесного пятачка, уже стояли главные действующие лица предстоящего события: командир Стокер, Модо Флейм и его серебристая невеста.
У Ривер не было свадебного наряда – только та одежда, которую сумели подобрать ей более или менее по размеру на складе повстанческой базы. Но ворот старого военного кителя открывал часть груди с лежавшим на ней драгоценным кулоном, и этого мышке было вполне достаточно. Она прижималась к плечу своего Великана, а тот, чуть растерянно улыбаясь, прятал её в объятьях от налетавшего порой ветерка.
- Борцы за свободу! Вольный народ Марса! – начал Стокер громко, чтобы слышали все собравшиеся. – В рядах нашей армии до этого дня не было кого-либо, кто пожелал бы сочетаться узами брака. Но сегодня они появились. И посему я посчитал необходимым собрать здесь вас всех. Вы все должны видеть и слышать (а кто не увидит и не услышит, тому передать) то, как назло всем козням наших врагов, назло смертям и слезам, назло всем бедам этого мира, под этим солнцем и небом и возле этой долгожданной зелёной поросли я, командир Стокер, назову мужем и женой славного бойца по имени Модо и прекрасную девушку по имени Ривер. И пусть знают все, что никогда и ничем не сломить ни Борцов за свободу, ни прочих верных сыновей и дочерей Марса. Мы как эти колючие кусты – выживем наперекор судьбе, поднимемся и по весне дадим плоды! Слышали меня, Флеймы, муж и жена? Плоды! Несмотря ни на что!
Могли бы громыхнуть выстрелы в воздух, но пришлось ограничиться лишь восторженными криками, так как Стокер запретил. Да, ликование мышей должны были слышать и скалы вокруг, и небо с солнцем, и даже может быть вражьи лазутчики, но Линк предупредил, что контуженной Праймер (как и Мраку, сидевшему вместе с беременной женой на одном из уступов) вредны громкие звуки, и с этим пришлось смириться.
Однако никому не пришло в голову огорчаться по этому поводу. Модо, коротко, но нежно поцеловав молодую жену, подошёл к племяннице и поспешил взяться за носилки, чтоб поскорее отнести девочку в относительные тишину и тепло лазарета.
Милая малышка… Добрая, ласковая и… сильная. Настоящая Флейм! Родное существо, так много давшее своему любимому дяде Модо. Ты была с ним в самые страшные из дней, спасая от страшных душевных мук, которые так и грозили стать смертельными. Теперь порадуйся вместе с ним, белокурое солнышко, и тебе обязательно станет легче.

***

Ривер смотрела вверх, в ту часть тёплого полумрака, откуда на неё с высоты своего огромного роста глядел на неё любимый.
Муж… Мышке всё ещё в это не верилось. Через что они оба прошли в этой жизни! Неужто и впрямь заслужили теперь быть счастливыми? Как прихотливы изгибы судьбы! Порой даже страшно…
Они были одни, всё там же, в той самой бане, где пару дней назад сговорились стать наконец-то единым целым, и муж, неторопливо и осторожно, снимал с плеч Серебристой Речки её «свадебный» китель. Он, прислонившись к шершавой стене, опустился на пол, на подстилку, довольно мягкую. И жену увлёк за собой, позволив ей с удобством умоститься сверху. Модо Флейм, этот могучий великан, весом раза в три превосходивший любую из виденных им когда-либо мышек, ни за что не позволил бы себе навалиться на хрупкое женское тело.

***

Нежность таяла на губах, Страсть терзала, как лютая бестия.
Наверное, половина Борцов за свободу будут смеяться над тем, что слышали, но муж и жена ни о чём не думали. Не способны были. Они могли только чувствовать. И кричать, не в силах вынести наслаждения.
Прижимаясь друг к другу, точно желая спастись от смерти, они не знали и не помнили уже ничего. Любовь неистовствовала перед скорой разлукой. Но разве можно винить её в этом?
- Реченька! – от низкого шёпота, казалось, гудели камни.
- Мой Великан… - пели во тьме звенящие серебристые струнки.

***

- Вы, Ваше Благородие, ржёте, как конь!
Троттл ван Драйв и впрямь умирал со смеху. Однако это было слишком мягко сказано. Если б кто-то мог представить, каково это: задыхаться, сотрясаясь от хохота при одном только взгляде на раскрасневшегося белого брата, стонать от боли в незажившем ещё плече и в голове да к тому же пылать жаром бушующих где-то там, в бане, страстей…
- Ты б… себя… ви-деееел! – только и смог выдавить несчастный Дроссель, хватаясь здоровой рукой то за сведённый судорогой живот, то за больную голову.
В покатку лежал не только юный князь ван Драйв, но заодно и весь лазарет. Потешались-то над ними обоими, горемыками, но рыжему парню казалось, что белый смотрится всё же смешнее.
Тонкая, мягкая и довольно короткая шерсть Хейсти встала дыбом, обнажив крепкие мускулы со вздутыми венами, и из под этого белого покрова слишком хорошо видна была густо покрасневшая кожа лица и шеи. Антенны его пылали и самопроизвольно шевелились, а взгляд полыхал чем-то совершенно безумным, чего Дроссель до сей поры в нём не видел, хоть белый и был по жизни немножечко сумасшедшим.
- Да что ж они там творят-то, свались на них Деймос! – звонкий голос Винни охрип, будто в мгновение ока ему прибавилось несколько лет. - Он вообще помнит, что у него есть мы – два несовершеннолетних побратима?!
Что юный дворянин семнадцати лет от роду, что (уж подавно!) его пятнадцатилетний названый братец, плотской любви познать ещё не успели.
Познавали теперь… через антенны своего более взрослого побратима!
- Войди… в их… положение… - кое-как выговорил Дроссель, продолжая метаться в своей постели, - они же… им же… расставаться скоро.
- Аааа! Я не могу так больше! – беднягу Хейсти затрясло, будто током пробило, и он под дружный хохот выздоравливавших бойцов спрятал багровое лицо в ладонях.
- Медсестру… позови.
- Точно! – встрепенулся парнишка, подскочил и устремился к выходу из лазарета. - Была там, кажется, не особо старая, лет двадцати пяти!
А Дроссель подумал, что теперь ему точно не жить. От смеси уморы, боли и возбуждения, которое нечем было унять, его, казалось, вот-вот разорвёт.
- Я… не… о том… чудик… у меня… швы… на плече… разошлиииись!

***

Холодная и пыльная пустыня пугала даже самых отважных, и не только оттого, что была бескрайней и кишела неисчислимыми опасностями, но и потому что казалась живой. Мертвенно живой. Как страшный зомби, как восставший из могилы труп. А ведь когда-то Марс по-настоящему жил. Как по-настоящему жили и его обитатели…
Среди камней и песчаных барханов несколько мышей собирались в дальний путь, и ещё трое их провожали.
Кое-как подлатанный мотоцикл покойного Отчаянного Деда попискивал, «переговариваясь» с синим чоппером, и было в этих электронных сигналах нечто такое, чего мыши старались не замечать, опасаясь за свой рассудок. Впрочем, у них у всех и так было, о чём задуматься.
Праймер, всё ещё кое-где перебинтованную и загипсованную, умостили в коляске Дедова байка, благо, та была вместительней стандартных мотоциклетных колясок. Девочка, в последний раз прижавшись к широкой и тёплой груди дяди Модо, постаралась забыть о том, как ей неудобно сидеть, и как больно прощаться. Младший брат её отца был, пожалуй, единственным мужчиной, рядом с которым ей и теперь было точно так же хорошо и уютно, как в прошлом. В далёком-далёком прошлом, в незапамятные счастливые времена, в другой жизни. Вряд ли кто-то в это поверит (ей и самой-то уже верилось с трудом), но у Праймер Флейм было счастливое детство. Да, в холодных сырых пещерах, да, в голоде и в грязи, в недостатке всего, порой даже самого необходимого… но под боком у дяди Модо, на его коленях, в объятьях его сильных и ласковых рук.
Праймер не хотела уезжать. Но взрослые всё за неё решили. И теперь там, где-то в стылой, умерщвлённой войной дали, мышка будет жить в каком-то безопасном месте, более комфортном, чем Лабиринт Ночи и база Борцов за свободу, в чистоте, в тепле… но без любимого дяди.
Да, с ней будут и бабушка, и Огонёк, и тётя Ривер. Но уже сейчас сердечко бедной девочки разрывалось от горя. Она будет скучать! Так же, как уже скучает недовольно бубнящий Римфайр, как бабушка, молчаливо унимавшая боль и тревогу в своём материнском сердце. И тётя Ривер, которая, судя по сигналам от антенн, готова была вот прямо здесь и сейчас умереть, лишь бы не разлучаться со своим серым Великаном.
Праймер, ослепнув на оба глаза, и оглохнув на одно ухо, лишившись, по сути, одной из антенн, как ни странно, начала всё так ярко и ясно чувствовать, что и не верилось даже в то, что такое возможно. Единственная антенна в каком-то смысле давала ей знания даже больше, чем все прочие органы чувств, которые теперь у неё не работали.
Что ж, будем привыкать…
Праймер ощутила, как на плечи ей легли мужские руки, но не дядины. Ей от этого прикосновения вдруг стало спокойно и светло на душе. И даже раньше, чем невидимый для девочки мышь заговорил, она узнала его – это был Дроссель.
- Передавай там привет моему рыжему семейству, детка, - тихо проговорил парень, и Праймер будто увидела, как лучится лёгкой полуулыбкой его красивое лицо под прядками длинных, развеваемых ветром волос, - я по ним очень соскучился. И не горюй, пожалуйста. Мы найдём способ поставить тебя на ноги. Слово ван Драйва!
- Слово Хейсти! – добавился к мягкому бархатному голосу другой, звонкий и отрывистый, лишь заслышав который хотелось вскочить и помчаться куда-то, неизвестно куда, и радоваться, просто радоваться этому, бесконечно, бесконтрольно, бессмысленно, и ни о чём – ни о чём! – не думать. – Для Винсента Великолепного нет ровным счётом ничего невозможного, и я ещё покатаю тебя на своём скоростном красавчике, крошка! И ни один рыжий зазнайка нас не догонит!
Раздался тихий, хрипловатый смех.
Праймер тоже посмеялась бы. Да хотелось взвыть.
«Да что вы мне сказки рассказываете, будто я маленькая?! Неужели так трудно не врать, и мне и самим себе? Даже крыса поганая в моя сторону теперь не то что не взглянет, не плюнет даже. А вы чепуху несёте какую-то… Найдётся, кого на мотоциклах покатать. Наверняка симпатичные мышки на Марсе ещё остались».
Праймер, стараясь не поддаваться этой злости и унынию, протянула к дядиным побратимам левую руку, ту, что болела, но двигалась. В ней был зажат смятый фантик от съеденного когда-то батончика. Медсестра в лазарете нашла его среди обрывков одежды Праймер и, не решившись выбросить, отдала ей. Но теперь фантик был ей не нужен. Её Мышонок найдёт себе другую самую красивую девочку на свете. А Праймер умерла для него. Навсегда.
- Дроссель, возьми это и сожги, пожалуйста, - попросила она своего рыжего друга, стараясь нащупать зажатым кулачком его ладони.
Парень взял у неё из руки фантик и, помолчав немного, отозвался:
- Хорошо, малышка.
Праймер, услыхав ответ, больше ничего не сказала. Она провалилась в какое-то тягостное оцепенение, которое и впрямь казалось похожим на смерть. Ничего уже не хотелось. Ни-че-го!

***
- Сохрани фантик, брат. Она это с горя так. А я не хочу в такое верить.
Голос Модо был глух, речь отрывиста. Даже более, нежели всегда. Они только что сопроводили Дану, Ривер, Марту, мышат и ещё нескольких бойцов, которые должны были доставить женщин и детей в тайный бункер, до первой из стоянок на пути к объекту и теперь ненадолго остановились на подъезде к расположению своей базы.
- Не переживай, Здоровяк, и поверь: я не успокоюсь до тех пор, пока не верну нашей девочке всё, что она потеряла, - Дроссель похлопал Модо по опущенному плечу.
- Мы не успокоимся! – резко поправил его Хейсти, копя в антеннах напряжение, которое вот-вот готово было вырваться каким-нибудь очередным немыслимым вывертом на мотоцикле. – Йуху, братья!
- Форсаж! – погрозил Дроссель кулаком страшной холодной пустыне.
- И вперёд!
Это уже рявкнул Модо. Грозно, точно желая навсегда изгнать из души уныние, которым столь щедро напотчевала его злая судьба. Он был решителен, он был в ярости, он был готов побеждать всё и всех!
Флейм никогда не опустит голову!

НЕ КОНЕЦ

30.11.2019