"Третий кол"

ИИ-арты к пьесе Марина Сореску «Третий кол» (о Владе Цепеше) в обработке Нелли Тодд под песню "Валашский князь".

«Третий кол» в современном обществе: от метафоры к реальности (из моей рецензии на пьесу)


КОЛ-осс на глиняных ногах

Пьеса Марина Сореску «Третий кол» – это не просто драма по мотивам исторических событий, а мощнейшее философское и политическое высказывание, которое не потеряет актуальности даже спустя столетия. Сквозь призму гротеска, черного юмора и трагического абсурда автор исследует природу власти, цену порядка и мучительное одиночество того, кто взял на себя бремя абсолютной справедливости. И чем более нелепым кажется гротеск, тем безжалостнее острота обнаженной истины.
Одним из выразительных примеров служат рассуждения турка и румына, давным-давно посаженных на колья Цепешем (1), о бесполезности попыток человека приноровиться собственному умерщвлению:
«Был у нас... (…) в Турции, один чудак. С раннего детства начал отрезать от себя по кусочку. Говорил: «Давай сегодня малость пострадаем!». И – хрясь! Признаться честно, он боялся смерти и хотел привыкнуть потихоньку к боли, чтобы в тот, последний миг... вытерпеть самое тяжкое, понимаешь...».
«Понимаю. А он был не дурак! В наше время...».
«Нет – дурак! Добрался почти до горла и вдруг кто-то донес, будто он что-то там сказал... черт его знает. А он вроде стонал – значит, жалуется...».
«Ежедневно?».
«М-да».
«Отважный».
«Когда пришли отрубать ему голову – рубили не спеша, а он орал до хрипоты, извиваясь как змея. Признался: то, что он всю жизнь резал – сущая безделица. Никогда еще ему не было так больно. Только зря тренировался!» (2):
Или беседа Цепеша с крестьянином Миникэ, не пожелавшем жить в ХV столетье из-за неприглядной конъюнктуры (3):
«В чьи времена живешь ты, человек?»
«Не знаю, ибо еще не выбрал... Это спорный вопрос. Тут и там головы рубят. Поглядим, кто кого одолеет».
«Так в каком же ты году?».
«Тысяча триста пятьдесят девятом». (…)
«Ладно, ладно, а подать-то почему не платишь?».
«А зачем мне платить ее за сто лет вперед? Вдруг не доживу?».
Пьеса написана сложным метафорическим языком. Во многих диалогах заложен скрытый смысл, а часто даже не один. Сцены порой напоминают бред или кошмар. Все это требует от читателя активных рассуждений, независимо от знания истории. Если вы станете искать в пьесе лишь историческую достоверность, то упустите ее подлинную суть.
Думаю, многим известен тот факт, что Влад Цепеш – национальный герой румынского народа. Да, воевода был суров и не прощал измен. Однако если бы его жестокость достигла столь же грандиозного масштаба, как в пьесе «Третий кол», Валахия не выстояла бы в то безжалостное время. Главный секрет заключается в том, что не следует перегибать палку. Предательство союзников в самый кульминационный момент его борьбы с османскими завоевателями, двенадцать лет неволи без вины и клевета, распространенная по всей Европе в памфлетах и поэме Михаэля Бехайма «о самом лютом из владык» стали наградой Владу за отвагу и самоотверженность.
Но пьеса не о Цепеше конкретно: используя его как персонажа, автор стремился показать нам архетип Властителя, Тирана, Творца собственного мира. Вы можете увидеть в нем фаната или монстра, но в жизни все слишком непросто, чтобы делить ее на черное и белое. Сореску же показывает нам трагедию личности, которая в стремлении к «великой» цели сама деградирует, превращаясь в чудовище. Вопрос даже не в том, хорош правитель или плох, а в том, что власть способна сделать с человеком.
В основе пьесы лежит извечный спор: что же важнее – государственная целесообразность или гуманизм? Если свести произведение к конкретному периоду истории, оно утратит остроту вопиющей реальности. Потому это – глубокая поучительная притча для правителей и политиков на все времена. Это блестящий, горький и безжалостный урок, который остается в силе, пока на свете существует власть. И сам собой напрашивается философский вывод: «А не живем ли все мы в том или ином «лесу из кольев», созданном политиками?».


Абсурдная справедливость трагического героя

Главная сила образа Цепеша у Сореску – в его трагическом противоречии. Влад вызывает страх, отталкивает, но одновременно с этим не позволяет отвести от себя взгляд. Именно такие персонажи – сложные, титанические, многогранные – становятся вечными в литературе.
Цепеш – правитель, доводящий идею справедливости и долга до логичного, но чудовищного абсурда. Однако он – не кровожадный маньяк, убивающий ради извращенного удовольствия. И это подтверждают его откровенные признания: «Я не собирался никого пугать. Но был жестоким через силу, через боль! Времена были суровые и не оставляли места для прощения и жалости. Не зря Миникэ их упорно избегал: в прошлое или в будущее рвался – только бы спастись от настоящего! Я же как господарь должен был защищать страну. И от турок, и от крыс. Для меня прощение и жалость – вожделенные яства, которыми я не вправе насытится. Таков уж мой удел! Оттого и внутри все болит…», «Многих мог бы пощадить. И это принесло бы пользу родине... А я убил их. Из осторожности и для острастки остальных».
«Я глубоко уважаю героизм вашего князя, играющего роль пророка посреди пустыни. Он старается крепко держаться в седле и вершить справедливость в атмосфере апокалипсиса; дать народу хоть какую-то веру в себя и в будущее. Бьет палашом самого Бога, а после кается. Как-то позировал он мне на заре, и я прочел столько раскаяния на его лице, что содрогнулся. Этот кроткий человек мудро притворяется свирепым. Не суди его по маске», – признается живописец из Италии своей возлюбленной Домнике.
Но в мире, где щадить противника опасно, где измена стала нормой, а слабость – смертным приговором, в разумении Влада жестокость является единственной формой выживания для страны. Воевода одинок в своей правде. Каждая свершенная им казнь – это не акт садизма, а урок, попытка выжечь язвы предательства и беззакония. Он – и палач, который убивает часть себя с каждым новым колом, и жертва, добровольно взошедшая на плаху собственной идеи.
К сожалению, пытаясь оградить страну от разрушения, Цепеш сам становится его причиной. Абсурдность ситуации достигает пика, когда он, истребив из подозрения всех своих союзников, остается «господарем над последним подданным» перед лицом предателей внутри страны и под ударом внешнего врага. Когда справедливость лишена человечности, она неизбежно лишается будущего: мир свободы и права для «сильных и честных людей» невозможно построить на страхе, крови и костях.
Но в пьесе ни один монарх не противопоставлен Цепешу, как идеальный – объективный, милосердный и добившийся успеха благодаря своей гуманности. Другие господари, сменившие его на троне – Лайота Басараб, Раду Красивый – были ничем не лучше. Возможно, менее суровые, они при этом оказались лишь марионетками в руках бояр и внешних сил. Даже Штефан Великий упомянут как воевода, при котором «будет чудом, если Молдова продержится еще месяц-другой». Сам Влад, уже сидя в венгерской тюрьме, с горькой иронией вспоминает: «Ах, Штефан... тот самый. Я посадил его на трон, а он помог мне потерять мой собственный». Не говоря уже о Магомете, что «духовно искалечил целые народы»…
Так был ли выбор у правителя в те времена, когда тиранов ненавидели, а слабых прогоняли? И, если да – какой? Сореску не дает конкретного примера – он ставит перед нами сложные дилеммы, побуждая рассуждать самим о двояком толковании законов, моральных ценностях и тяжком бремени того, кто осмеливается быть справедливым в несправедливом мире.
Но каждый ли тиран самоотверженно взойдет на кол, признав свои грехи?! Каждый ли всех судил по одному закону, даже самого себя? Цепеш же, добровольно выбрав мучительную смерть, доказывает фанатическую верность собственной идее, и это в корне отличает его от обычного сатрапа: «Как только этот шип упрется в мое сердце, станет ясно – из камня оно или нет».


Неологизмы как мост в современность

Сореску мастерски использует язык, стирая грань между XV столетием и современностью. Неологизмы в устах его персонажей («конъюнктура», «программа», «феномен», «фразеология», «флуктуация» (4) и т.д.), создают ошеломляющий эффект узнавания. Это не анахронизм ради шутки, а мощный художественный прием, проводящий прямую параллель между правителями тогда и сейчас.
Внезапно Цепеш начинает говорить как современный политик, оправдывающий непопулярные меры высшими интересами государства. Это заставляет зрителя задуматься: а так ли уж далеко ушли современные методы управления от «примитивной» жестокости прошлого? Таким образом, пьеса становится зеркалом, в котором отражаются механизмы власти любой эпохи. Суть политики остается неизменной, трансформируется лишь ее риторика.
_______________________________________
ПРИМЕЧАНИЯ:

1) Фактически прозвище «Цепеш» впервые появилось в валашских документах 21 января 1506 года – через 30 лет после смерти Влада Дракулы. Влад III Дракула родился в период с 1429 по 1431 год, а был убит в декабре 1476 или январе 1477 года. Правил Валахией трижды: в 1448, 1456-1462 и 1476 годах.
2) Здесь и далее перевод пьесы с румынского Нелли Тодд.
3) Конъюнктура – это создавшееся положение, обстановка в какой-либо области или ситуации общественной жизни.
4) Флуктуация – (от лат. fluctuatio – «колебание») означает случайные изменения, колебания или вариации от среднего значения в какой-либо системе.